АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 79

же, - знаешь это переживанье и сам!"

Нет, - тогда еще я не знал: я знал мрак жизни; но этого мрака себя угашающей жизни, приклеенной слепо к чувственности, не знал.

Если бы на миг преднеслось мне будущее наших отношений? Блок после писал:



"Как я выругал Борю и Эллиса" (из писем к матери) ; ["Письма", стр. 224] и преднеслось: "Отваляли 35 верст на велосипедах, хотя накануне и напились"; 274 "Розанов... показалсям не близким"; 275 "уже пьянствовали"; "надоела холостая жизнь"; 276 "напиваюсь ежевечерне"; 277 "трачу много энергии... на женщин"; 278 "ужасное одиночество и безнадежность"; 279 "актерки, около которых зажимаешь нос, как будто от них должно пахнуть потом"; 280 "А. Белого я не видал. Кажется, мы не выносим друг друга" 281.



Писано через четыре лишь года; поэт скоро потом сла-вил дамский каблук, ударяющий в сердце его; а я написал удалую статью: "Штемпелеванная калоша", направленную против "мистического анархизма", в котором считал Блока повинным 283.

Мне идеология Блока-слепца невыносна не тем, что не видел логических выходов он: тем, что, живя уже в невылазном душевном мраке, спесиво писал из Москвы о каком-то пришествии "Саши и Любы" в столицу тогдашней Российской империи.

Чувство протеста против него на миг ожило в моем подсознаньи, когда я поглядел на него и почувствовал - что-то незрячее, нищее, медленным голосом точно "псаалм" распевающее по дорогам; 284 и вспомнилася спесь его фанфар в письмах ко мне летлм 1903 года; прошел всего год, а что-то в нем решительно изменилось.

Вернулись; сидели опешенные: Любовь Дмитриевна, сдвинув брови и морща свой маленький лобик, как будто прислушивалась напряженно к молчаниям нашим; и стала совсем некрасивой; и снова поднялся в ней точно разбойный размах; и его погасила она; Александра Андреевнм засуетилась, а Марья Андреевна, в рябеньком платьице, стала моргать; где-то пели про Ваньку, про ключника - злого разлучника.

Я стал расспрашивать, любит ли русские песни А. А.

- "Нет: там, знаешь, - надрыв!"

Он все русское в эти годы считал лишь надрывным; стиль песни, платочки, частушки - казались враждебными; едва допустишь платочек, - появится Грушенька из Достоевского, а "лостоевщину" он ненавидел: там - гулы, разгулы; там... Катька "Двенадцати"; "Тройка" моя была чуждой пока.

Я, паяц, у блестящей рампы

Возникаю в открытый люк 285.

Александра Андреевна все суетилась, расставивши руки направо-налево ладонями и пропуская меж них свою голову розовым носиком; бегала карими глазками, в платье какого-то серомышеватого цвета; за ней суетила-ся Марья Андреевна.

Я рассказал этой ночью Петровскому о восприятии Блока; Петровский вздохнул, протирая пенснэ:

- "Так: сгорел, провалился!"

Но мы постарались отвеять все это; и дни проходили в приятнейшей лени; и к завтраку щелкали пятками два правоведа; потом мы сидели; потом расходились; к обеду сходились опять; бродили по дорогам к селу Тараканову, за Тракановом; тихо посвистывал, бросивши руки за спину: по сохлой дороге с раскатанными в пылевой порошок колеями; земля от засухи пожескла; и пригарью пахли поля; и пылищами перевихлялись дали.

И падалищная ворона картавила.

Думал о том, что Сережа пропал: торопились с отъездом.



ЛАПАН И ПАМПАН



Накануне отъезда из Шахматова, под вечер, в лесу раздался заливной колоколец: влетела тележка; и выскочил грокмий, как негр загорелый Сережа, в помятой студенческой черной тужурке, наполнивши вечер буянством и смехом; рассказывал он о своем пребывании в деревне; 286 решили с Петровским: отъезд отложить.

Прошли бурновеселые дни, громовые пародии, арии, спетые тенором, басом из "Пиковой дамы"; Сережа гусарил под Томского: песней "Однажды в Версале";287 он изображал роли Фигнера; но меж градациями буффонад он представил гротеск, пародирующий А. А. Блока, вернее, позицию Блока: топить все позиции в полном молчании; изображал академика, старца Лапана, в грядущем столетии, на основании данных решавшего трудный вопрос: была ль некогда секта, подобная, скажем, хлыстам, - "соловьевцев"?

Лапан пришел к выводу: секты-де не было; предполагали ж - была (вроде бреда А. Шмидт); друг В. С. Соловьева, С. П. Хитрово, воплощала "Софью"-де; мудрый Лапан доказывал: "Хитрово" (С. П. X.) - криптограмма: София Премудрость Христова; "мадам" Хитрово, или Софья Петровна, жившая в Пустыньке, бчвшем имении А. К. Толстого, где и написаны "Белые колокольчики", - только легенда, составленная уже после кончины В. С. Со-ловьева .

Пампан же, "лапановец", - дальше шел: Блок - не женился; "Л. Д." - криптограмма: "Любовь" с большой буквы, аллегоризация лирики Блока в попытке ее возродить культ Деметры; так: Дмитриевна есть "Де-ме-тро-вна" Ч

Мы хохотали; 29№ пародия эта - стрела: муть сознания Блока, весьма чепуховистого в смысле философического объяснения своей позиции как "не поэзии только"; молчок; и - потом: - "Люба - строгая; Люба - оаобенная" (?!?).

После летнего опыта говорить идеологически с Блоком в письмах пришел к убеждению я: лучше просто дружить, чем давиться невнятицей, ставящей термины кверху ногами; Сережа же, мальчик, вперввые вникавший в мысль дяди-философа теоретически, а не "мистически", уже считашся с серьезными критиками Трубецких, указующих на весьма смутную религиозно и слабую теоретически тему "Софии" как церкви-невесты, души мировой (человечества - тож); что ж - антропо-софия она (человечество), космо-софия (душа мировая) иль - Христо-софия? По Беме, Шеллингу ли, Валентину ли, Копту ли эту "идею" разглядывать? Уже идея дала гадкий плод: в виде Шмидт; теперь братец троюродный "мистический" томик стихов приготовил, назвавши идею, уже волновавшую Шеллинга, Беме, В. С. Соловьева, и Гете, и Данта, по-новому: "Дамой Прекрасной"; я высмеял уже бредовой завиток этих мыслей в "Симфонии".

Я должен сказать: Александр Александрович подал нам повод его интервьюировать шаржами (вне их - отмалчивался) ; обоародование его переписки вполне объясняет Сережу, студента, желающего "семинарийно", а не "вздыхательно" выяснить идеологию Блока, который - писал же ведь матери, что Петербург не готов к пониманию "пришествия" Блоков, что Шмидт, бред двуногий, желает играть ту же роль, что и Люба (позвольте-с, такую же?), и что с Сережею говорили прекрасно и "тяжеловажно" ; ["Письма к родным" за 1904 год291] тяжелая важность - о том, что поэзия Блока - "не только" поэзия.

Я не нуждался уже в реактиве, решив сей вопрос прошлым летом; Сережа же стал уже в позицию или признать философию дяди, или отвергнуть (через год на года от нее отвернулся), а в 905 году, перемученный этой пустой глубиною, он отмежевался от Блока, что значило в этот период для этого прямолинейного юноши: быстро прервать отношения с источником неразберихи: с куженом.

Он все восклицал:

- "Его спрашиваю о "субстанции", думся, что он берет этот термин в спинозовском смысле, а он - порет гиль, называя "субстанцией", - черт подери, - Менделееву, Анну Ивановну; боготворящая тетушка, мать, в философии не разбирающиеся, - в восторге: какое словечко! А я почем знаю, в каком новом смысле страннит со словами; помянешь какую-нибудь категорию Канта, - впросак попадешь еще: тетушку выругаешь!"

Я юморизировал.

- "Саша - шутник: полномясая Анна Ивановна - кто ж, как не знак материальной субстанции; очень эффектно: старик Менделеев затем и женился на ней, чтобы хаос материи в ритме системы своей опозеать; говорится же в Библии, что "опознал он жену...".

- "Ну, а Люба?"

- "Конечно же, темного хаоса светлая дочь" 292.

- "Ха-ха-ха!"

Теперь предоставляю судить, кого Блок осмеял в "Балаганчике": нас или... себя?

Так затея Сережи ясна: на крючке хоть пародий извлечь эту "Даму" из неизреченности; лучше пождал бы он: ведь через год она вынырнула в дневно свет: не съедобною рыбою, а головастиком: тогда поэт озаглавил находку "Нечаянной радостью"; 293 С. М., весьма оскорбленный в своем романтизме увидеть идею "не только" поэзии в ряде годин, не мог слышать о Блоке, слагая пародии на "глубину":



Мне не надо Анны Ивановны

И других неудобных тещ.

Я люблю в вечера туманные

Тебя, мой зеленый хвощ!



В девятьсот же четвертом году разговор Соловьева с кузеном еще не имел резкой формы; кузен не был схвачен за шиворот: "Что это? Гусеница или... дама?" В то время как мы сочиняли пародии, Блок заносил в записных своих книжках, что "без Бугаева и Соловьева обойтись можно" (117), что Белый - "вульгарность" (90) 294 и "кажется, мы не выносим друг друга взаимно"; "прочти, как я выругал Борю" ["Письма", стр. 224 и 236 295].

Раз Блок нам читал свои стихотворенья; лицо стало строгое, с вытянутым, длинным носом, с тенями; выбрасывал мерно, сонливо и гордо: зв строчкою строчку; поднял кверху голову, губы открывши и не размыкая зубов; удлиненный, очерченный профиль, желтевший загаром; и помнился голос, глухой и расплывчатый, - с хрипом и треском: как будто хотел пробудиться петух; и - раздаться: напевом; и вот - не раздался: в бессилии старом угасло сознание; и относилася внятица, точно сухие поблекшие листья и шамканье скорбной старухи о том, что могло быть; и - чего не было.

Опыт с "глубинами" Блока, которых и не было там, где искали, предстоял; наш "Лапан" - еще первая экспериментальная удочка: выудит на свет дневной невнятицу; Александра Андреевна, особенно Марья Андреевна в эпоху показывания им пародии не понимали, в чем горькая соль ее.

"Лапан Лапаном", а молодость - молодостью; и она побеждала; симпатии нас еще связывали; было просто, сердечно, уютно, - пока еще что ("Лапан" вскрылся в печати позднее под формой борьбы с анархизмом мистическим). Соедините: иронию Блока, блестящие, но барабанные, с грохотом, шаржи Сережи, мои остранне-ния их (я, согласно обычаю, лишь возводил в превосходную степень чужие затеи, а сам не придумывал шаржей) ; присоедините колючие реплики А. С. Петровского, и вы представит
Страница 79 из 116 Следующая страница