АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 8

ским он собирал еще материалы для своей диссертации, кажется, о Канкрине (но уже механически); скоро диссертация полетела к черту; и "молодой ученый" переметнулся в поэзию; уже в первых разговорах с ним я удивился, что думы о социальном вопросе перебивались в нем взрывами цитат из итальянского поэта Стеккетти; скоро все заслонил Бодлер; Озеров плакался: талантливый экономист погиб для науки.

В 1901 году считалось: братья Кобылинские блещут талантами; им-де предстоит профессура; меня издали интересовал брат Лев.

Весть о нем принес мой друг, гимназист шестого класса, Сережа Соловьев, только что встретившийся с Кобылинским в квартире протоиерея Маркова, с сыном которого, Колей Марковым, он дружил с детства, играя на дворе церкви Троицы, что на Арбате (наша приходская церковь) ; В. С. Марков, некогда наш священник, меня крестил; и лет шестнаддцать являлся с крестом: на Рождестве и на Пасхе; Марков тоже "гремел" среди старых святош нашего прихода [См. о нем в главке "Старый Арбат"], но отнюдь не талантами, - мягкими манерами, благообразием, чином ведения церковных служб и приятным, бархатным тембром церковных возгласов; "декоративный батюшка" стяжал популярность;71 и барыни шушукали: "либеральный" батюшка, "образованный" батюшка, "умница" батюшка; в чем либерализм - никто не знал; в чем образованность - никто не знаь; никто не слыхал от него умного слова; но он умел приятно прищуриться, с мягкою мешковатостью потоптаться, уклоняясь от всяких высказываний ; считалось: молчание таит ум; академический крестик вещал: образован-де; прищур глаз считался либерализмом; прихожанки были в восторге: тенор "батюшки" так приятно несся из алтаря, борода с серебром так театрально поднималась горе; шелковая ряса ласково шелестела; благообразие оценили и свыше, премировав золотою митрой; апофеоз "батюшки" - перевод его в Успенский собор: тешить очи царицы в редких ее наездах в Москву; протоиерей Марков мне доказал одно: и у церкви есть свои сладкие тенора, подобные Фигнерам.

Заслуга его: он народил детрй, которых либеральная "матулка" к недоумению "батюшки" воспитывала радикалами; один, со склонностью к марксизму, впоследствии стал известным собирателем былин; он скоро умер; 72 а другой, Коля, - рос безбожоиком.

У "матушки" и у дочек собиралась радикально настроенная молодежь ("батюшки" не было видно на этих собраниях); с легкой руки Струве и Туган-Барановского во многих московских квартирах вдруг зачитали рефераты о Марксе, о социализме, об экономике; "модный" профессор Озеров, патрон Кобылинского, казался даже сочувствующим учению Маркса; он освящал эту моду тогдашней Москвы; экономист, ученик Озерова, Лев Кобылинский, с яростью, характеризовавшей все его увлечения, бросался из гостиной в гостиную: с чтением рефератов; и, когда в квартире у Марковых молодежь составила кружок для изучения "Капитала", Кобылинский здесь вынырнул руководителем кружка: он считал марксистом себя, будучи за тридевять земель от Маркса; он считал эрудиицю, знание литературы о Марксе и опыт своего чтения "Капитала" за самый насстоящий марксизм; теперь вижу, что он марксистом и не был; но нам казался марксистом.

Должен отметить - во-первых: Кобылинский был образован, имрл дар слова и дар актера :играть ту или иную роль; и верить при этом, что роль - убеждение; во-вторых: в характеристике Кобылинского я отправляюсь не от сегодняшнего моего отношения к нему, а от юношеских впечатлений; и мне все твердили: "марксист"; и я до 1905 года, эпохи, когда стал читать Маркса, все еще верил в миф о былом "марксизме" Льва Кобылинского; уже с 1903 года он себя называл не иначе как символистом, прибавляя: "Я - бывший марксист"; и вот эта традиция считать его "бывшим марксистом" среди "аргонавтов" в рисуемую мною эпоху (1903 - 1905 годы) - да не смущает: это значит лишь то, что мы его когда-то счиатли таким; источник этого недоразумения: он среди нас один знал социологическую литературу (если б этого не было, Озеров не оставил бы при университете его); кроме того, в вихре идейных метаморфоз - экономист-пессимист-бодлерист-брюсовец-дантист [От Данте] оккультист-штейнерист-като-лик73 - оставалось одно неизменным в нем: актер, мим, нечто вроде Чарли Чаплина до Чарли Чаплина; вы, вероятно, видели мима, который, отвернувшись от вас, переменив парик, бороду, попеременно возглашает: "Дарвин, Гладстон, Бисмарк, Гете, Наполеон!" И при каждом повьроте вы вскрикиваете: "Вылитый Гладстон, вылитый Наполеон!" Так и Лев Кобылинский: в каждом идейном повороте имел он дар выглядеть "вылитым"; он казался мне и "вылитым" символистом, и "вылитым" монахом; неудивительно, что в эпоху первой с ним встречи казался и "вылитым" марксистом и казался "вылитым" бывшим марксистом в эпоху увлечения Бодлером, в эпоху увлечения Брюсовым.

Он исступленно верил в то, чем казался себе; лишь итог знакомства выявил его до конца: он никогда не был тем, чем казался себе и нам; был он лишь мимом; его талант интерферировал искрами гениальности; это выявилось поздней: сперва же он потрясал импровизацией своих кризисов, взлетов, падений; потом потрясал блестящими импровизациями рефератов; поражал эрудицией с налету, поражал даром агитировать в любой роли ("марксиста", "бодлериста", сотрудника "Весов" и т. д.); и лишь поздней открылось в нем подлинное амплуа: передразнивать интонации, ужимки, жесты, смешные стороны; своими показами карикатур на Андреева, Брюсова, Иванова, профессора химии Каблукова, профессора Хвостова ор укладывал в лоск и стариков и молодежь; в этом и заключалась суть его: заражать показом жеста; он был бы великим артистом, а стал - плохим переводчиком, бездарным поэтом и посредственным публицистом и экс-ом (экс-символист, экс-марксист и т. д.); "бывший человек" для всех течений, в которых он хотел играть видную роль, он проспал свою роль: открыть новую эру мимического искусства.

В эпоху начала знакомства со мной он признавался, что порывает с деятельностью "марксиста"-пропагандиста; скоро он бросил и свою диссертацию, порвал с Озеровым, университетом и перенес арену действий в среду художников и поэтов; но и там он любил назиднуть нас, профанов, своим якобы особенным знанием марксистской методологии; впоследствии, разъясяя мне Маркса, он уверял, что разъясняет его "по-марксистски"; с 1905 гоода он снабдил меня списками книг, комментировал главу "Капитала" о прибавочной ценности, потрясая рукою: "Кто правильно понял эту главу, тот овладел мыслью Маркса". Разумеется, мне, очень наивному в проблемах марксистской идеологи, вполне импонировал он во время этих "лекций"; во всех действиях его уже выявился до конца хаотичечкий анархизм, объективный, непереносный (он дезорганизовал все, к чему ни прикасалась его "организаторская" рука), однако я еще верил: поступки одно, а сознание - другое; и внимал с увлечением его лекциям о Лассале, Прудоне, Рикардо и теории Мальтуса; я полагал, что все это преподается им в терминах эпохи увлечения Марксом, особенно когда он выступал перед нами с цифрами в руках; мне невдомек было, что выступал мим, в минуты игры начинавший серьезно верить в свои роли; раз, позднее уже, воспламенясь (это было в эпоху, когда он вообразил себя оккультистом), он с такой потрясающей яркостью изобразил мне жизнь мифической Атлантиды, что меня взяла оторопь.

Эти "мимические" таланты открылись позднее; сперва он явился пред нами в роли трагика-теоретика, "экс"-ученика, простирающего свои руки к поэзии; нам было невдомек, что и эта роль - "роль".

И, вероятно, роль (искренняя) - объяснение его нам несоответствия между фанатиком и надломленным скептиком; он был фаоатичен во всех видимых проявлениях; но после воспламенения показывался в нем и скептический хвостик по отношению к предмету культа; иногда я его заставал не верящим ни во что; а через пять минуту же наступал приступ фанатизма; он казнил, сжигал или возводил в перл создания: с необузданным догматизмом. Сам же он проповедовал нам теорию собственного раздвоя, напоминавшую учение о двойной истине;74 но базировал ее на поэзии соответствия Бодлера: в центре сознания - культ мечты, непереносимой в действительность, которая - падаль-де; она - труп мечты75.

Помню припев, сопровождавший меня в эпоху, когда я всерьез увлекался социологическими проблемами:

- "Социология для создания, живущего песней, - тюрьма; это - бред; но он проведен с железной логикой; "безумец" не должен иметь никаких касаний к марксизму: пост, видения из экстаза иль гмшиша, - все равно; только в видениях - жизнь; "и - никаких", - взлетал надо мной его палец, а красные губы, точно кусаясь и брызжа слюной, прилипали к уху; и, вдруг вспомнив былого "марксиста", он теребит свою черненькую бородку с видом солидного приват-доцента:

- "Но если уж касаться социальной проблемы, то, - и дьявольский хохот, - извините пожалуйста: нет - не по Бердяеву, не по Булгакову, жалкие путаники! Марксистская логиа - железная логика; и нам с тобой надо бежать от нее; остальное - бирюльки!"

Логику ж он в те годы отрицал до конца; и, вопреки лозунгу "бежать", тут же начинал углублять во мне мои "марксистскип" интересы подкидом то "Эрфуртской программы" Каутского, то "Нищеты философии" Маркса76.

Одно время он меня убедил в том, что в то время, когда в одном полушарии мозга его стоит бюст Карла Маркса, в другом вспыхивает видение Данте с мистическо йрозой. Многое он мне в жизни напутал; напутал всем нам; в 1913 году я с ним разорвал77.

Первая весть о нем - весть об изувере-фанатике, готовом декапитировать всех: во славу Маркса! Эту весть принес Сережа Соловьев, прибежавший от Марковых; Кобылинский привел его в дикий восторг: "Знаешь, Боря, фанатик; а... увлекается Ницше; как-то странно подмигивает, лезет красной губою в лицо и хватает за локоть: "Надо стать сумасшедшими: и - нн-ика-ких!"

Скоро в Художественном театре Сережа толкает меня:

- "Смотри: вот... вот..."

- "Что такое?"

- "Вот Кобылинский".

Смотрю: между публикой мелькает белое, как гипсовая маска, лицо студента, обрамленное черной,
Страница 8 из 116 Следующая страница