АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 82

очкой музееведческой.

Этот сухарь доскональный и бледный таил в себе, однако, и дикие взрывы страстей, выступая не раз экстремистом и максималистом; по линии этой он одно время и сблизился с Эллисом: сухо-скупой на слова, пунктуальный и запоминающий текст с приложеньем всех его вариантов, внушал нам уваженье, мы обращалися с ним, точно с тонким стеклом: еще разобьется, обидясь на наши незнания; Эллис развил шутливейший стиль в отношении к нему; приставал, дразнил его, тыкал, схватив за загривок, а он с фатализмом сросил эти резвости, лишь сухоо покрякивая: "Лев, оставь меня!"

- "Человек изумительный!" - Лев изумлялся. Н. П. Киселев платил тем же, снося все неряшестыа Льва; и, поглядывая сухо, строго, касаяся пальцем лица, он скрежещущим голосом напоминал нам о светлых сторонах путаника.

В дни, когда мы пропадали на митингах, когда Петровский вместе с кучкой студентов, забаррикадировавшихся в начале забастовки, в пылу азарта вытаскивал железные жерди из университетской ограды, чтобы защищаться от предполагаемого нападения полиции этими "пиками" [Речь идет о баррикадах в университете в начале всеобщей забастовки. Эти баррикады возникли случайно: во время избиения демонстрантов перед Думой часть преследуемой публики вместе со студентами, забежав в университет, стала в целях самообороны баррикадировать входы и выходы, наспех вооружаясь чем попало; университет около суток был обложен казаками и полицией], тогда именно Киселев, наплевавши на все, всему спину подставив, казалось, пылал в "инкунабулах"; вдруг однажды он позвонился ко мое; неспешно разделся, пошел в мою комнату, сел с укоризненным видом, дотронулся пальцем до лба, помолчал; и - сказал своим резким, скре-жущим голосом: "Я эти дни размышлял, что нам делать; и вот я пришел к убеждению: необходимо составить нам, - вам, Алексею Сергеевичв, мнне и Сизову, для взрывов... минный парк..." - "Что?" - "Минный парк, говорю я!" - "Да вы спятили?" И я стал доказывать: нам ли это?

Он выслушал молча и со мной согласился: "Пожалуй, - вы правы". Корректнейше встал и ушел; и опять провалился, казалось, в своих каталогах [Подчеркиваю еще раз: я описываю коллектив "чудаков"; мы, "аргонавты", в освещении позднейших лет, требовавших четкого самоопределения, были несосветимые путаники; описываю я "нелепые" идеи друзей моей юности не для того, чтобы сказать: "Как это оригинально!" - а для того, чтобы читатель увидел, какой хаос господствовал в нашем сознании].

Третьим предстал в то время передо мною Михаил Иванович Сизов.

Мне помнится длинный, худой гимназист, полезший однажды на кафедру в "Кружке", чтобы возразить К. Бальмонту; две первые фразы, им сказанные, поразили весь зал; третьей же - не было: пятиминутная пауза, он выпил воды, побледнел; и - ушел: к удивлению Бальмонта и всего зала; он вынырнул для меня уж студентиком через год на реферате моем 20, возразив мне таким способом, что я подумал: когда этот студент распутает гордиев узел счоих идей, то последние выводы моей теории (я же в те годы мечтал о теории мною построенной) будут превзойдены этим будущим "теоретиком" символизма, Сизовым; да, мы были еще и юны, и глупы; и нам казалось, что каждый из нас чуть не звезды хватает с небес.

Стал он часто являться ко мне; мы чаи распивали; я за мятными пряниками посылал; мы их кушали и рассуждали о "мудрых глубинах", лежащих на дне символизма; он с милым уютом переусложнял до безвыходности мои мысли; он всюду являлся - красивый, веселый, уютный и... длинный; его полюбили за добрость, шутливо дразня: "Длинный Миша пришел". Он дружил с Киселевым; опять - дружба странная: Сизов был - естественник, а Киселев - убежденный словесник; Сизов увлекался массажем, пластикою, физиологиею и... Дармакирти, буддийским философом, а Киселев - совал нос в Вилланову, Кунрата, Ван-Гельмоота.

Миша Сизов был незлобивый юноша, стихи писал, к ним мотив подбирая на гитаре своей; - и - отливал "загогулины" мысли; хотелось воскликнуть: "Куда его дернуло? Сюда и Макар не гоняет телят!" Он же, съездив к "аМкару" на обыкновенном извозчике (часто и "Андрон на телеге" с ним ездил), возвращался восвояси, - здоровый, веселый, живой; и показывал нам свои шутливые шаржи; как-то: "Будду в воздухе"; он был не прочь при посредстве гитары пропеть нам свой стих.

Киселев - Сизов - пара.

С. М. Соловьев говорил мне, смеясь:

- "Ты - любишь арбуз, а я - дыню; ты - над комментарием к Канту способен гибнуть, а я - погибаю над греческим корнем. Сизов - тебе ближе, а мне - Киселев; мы насытили ими различия наши; я первую книгу стихов своих назову: "Серебро и рубины"; а тема твоих стихов - лазурь, золото; слушаешь ты - Трубецкого, а я - Соболевского; с Метнером - ты; я с д'Альгеймом".

Владимир Оттоныч Нилендер нас связывал: тройка друзей казалась мне приращением 1904 года.



ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ АСТРОВ



Рои посетителей, пестрость!

Исчезла интимнрсть моих воскресений: ну, как сочетать Соколова и Фохта, поэта Пляркова и доцента Шамби-наго? Смех, музыка, пенье - собрания у В. В. Влади- мироав; Сергей Соловьев же, сплотивши у себя поэтовфилологов, круг своих тем ограничил; Эллис, томящийся организатор "аргонавтов", ища себе кафедры, стал ко мне приставать:

- "Астров, Павел Иванович, дает нам квартиру для сборищ и чтений, у них там - "свои": земцы, судьи; я прочту о Бодлере, о Данте им: они будут молчать; это - ничего; Астров - милая личность; ну - там он с Петровым, Григорием, с детской преступностью борется... Следователь".

- "Но послушай... - что общего?"

Эллис же настаивал, усик крутя: и при помощи Эртеля нес свою агитацию: "Что же, попытка не пытка - гы-ы!" Будем-де мы впересыпку с хозяйской идеологией сеять и свою; Эллис ведь новых людей вырывал, как коренья, из разных кварталов Москвы, то являясь с хромым капитаном в отставке, читающим нам двадцать пять написанных дрма, - Полевым, то с Н. П. Киселевым, то с революционером Пигитом, то с белясой девицею Шпер-линг, то с зубною врачихою Тамбурер, то с где-то подобранным им Кожебаткиным, то с Асей и Мариной Цветаевыми, то с К. Ф. Крахтом, скульптором, принесшим в дар свою студию, где некогда отгремел молодой "Мусагет", то с Ахрамовичем (Ашмариным), с Папер, Марией, поэтессой, пищавшей в стихах о том, что она задыхается страстью.

Эллис нуждался в кафедре; и ради нее ввергнул всех нас он к мировому судье, тогда еще следователю, к супруге его и к мамаше, Цветковой, к трем братьям П. Астрова (с женами), к старцу-художнику Астафьеву, к терпкой его половине, к учителю Шкляревскому; прибавьте: философ права, Филянский, судеец-поэт, лет почтенных, седой Гр-могласов, профессор; и - сколькие! О, о, - не много ли? Верлен и... Петров... Дефективные дети и... Данте... Иван Христофорович Озеров и... Клеопатра Петровна Христо-форова... Ведь это - как... семга с вареньем!

Но Эллис гигикал: священник Пптров - ерунда; он - песочек плевательницы; не в нем суть, а в нам уступаемой квартире; мы Астровых-братьев заставим молчать; они-де загарцуют, как кони, под нашею "дудкою". Так восстал к жизни ненормальный кружок, из которогоо я убежал через год 21.

Помню день, когда, взмаливаясь лепетавшими каплями, дождик по стеклам постукивал; в слякоти дымы клокастые серыми перьями черного и черноаерого времени стлались; из дыма восстал мне аскетический следователь, или евангелист от Петрова, Григория, Павел Иванович Астров - костлявый, высокий, с прорезанным ликом, с бородкою острой, порывистый, нервный; глаза его серо-зеленого цвета впивались, высасывая, будто вел он допрос; ему было лет сорок; он думал о зернах полезного, доброго, вечного, собранных с нивы священника Петрова, хватаясь за лоб, улыбаясь с натугой, давяся улыбкой и скалясь от этого, вовсе не слушая вас и соглашаясь на все, что бы вы ни сказали, но пронзая глазами, усиливаясь быть не резким; и в этом усилии напоминал он нам героя великого Диккенса, Урия Гипа; 22 посетителя он в кресло сажал, будто схватывая, чтоб защелкнуть наручники;с рывом бросался на смежное кресло, руками схватясь за колено; и, весь напряжение, как обмирал, выливаясь в глаза, выпивавшие зорким вниманьем - не вас: свои собственные мысли о детских приютах и об "Юридическом общрстве", где он был деятель.

Впав точно в каталепсию на полуслове и на полужесте своем, он становился: столпом соляным; иные видывали его посреди мостовой, под пролетками, с взором, вперяемым в небо; он что-то руками выделывал в воздухе; и - бормотал сам с собой: быть может, молился он - в скрещении рельс, посредине Кузнецкого Моста?

И то же случалось, когда, обхвативши руками колено, глазами он высасывал вас: и потом ломал свои пальцы пальцами, а пальцы - хрустели; и делалось страшно от этого, и казалось, что он - флагеллант 23, а не следователь; казалось: отпустив посетителя, с себя сорвавши одежды, схвативши нагайку, во славу "святого" Петрова и детских приютов отхлещет себя он!

В деловом отношении - сух, наблюдателен: настощий следователь, а в "идеальном", став точно труба самоварная, паром пырял из себя самого через все потолки, даже крыши... под звезбы: в пустоты. Он с кем-нибудь вечно возился, кого-нибудь вытаскивая из беды, выручая и деляся своими скуднейшими средствами; доброта напряженная эта для тех, кто встречался впервые с ним, выглядела иногда вкрадчивостью судебного следователя; но под маскою вкрадчивой таились шип ригоризма или - режущая беспощадность какого-то аскетв и столпника.

Он - совсем не владел своим словом.

Пытаяся, бывало, нам возражать, он долго качался на кресле, схватясь за колено; и пальцы свои изламывал, голову, вскинутую, защемивши в руках, спотываясь, молчал, нас измучивал напряжением и отысканием ему нужного слова; откинувшись, с полузакрытыми, точно в экстазе, глазами стремительно потом произносил, точно хлыст за-радевший, слова: вперегонку, и стучал кулаком по столу прокурором каких-то святейших, никому не зримых судилищ; вдруг, точно с неба упавши, испытывал он стыд, прижимая к груди руки, стуча в грудь, точно
Страница 82 из 116 Следующая страница