АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 84

жертвовать мы неимущим; просили держать на себе; усмехается в бороду и молчит: он - себе на уме".

Раз придя к Брюсову в это время, я уселся с семейством за чайный стол; вдруг в дверях появился высокий румяный детина; он был в рамяке, в белых валенках; кровь с молоком, а - согбенный, скрывал он живую свою улыбку в рыжавых и пышных усах, в грудь вдавив рыже-красную бороду; и исподлобья смотрел на нас синим, лучистым огнем своих глаз: никакого экстаза! Спокойствие. Сметку усмешливую в усы спрятал, схватяся рукою за руки, их спрятавши под рукава, подбивая мягким валенком валенок, точно колеблясь в дверях: войти или - скрыться? В усах его таял иней; и жгучим морозом пылало лицо.

Зная, что Добролюбов - у Брюсова, все . же явленье этого румяного, крепкого и бородатого парня не связывал с ним, потому что я себе представлял Добролюбова интеллигентрм, болезненным нытиком; у декадентов он слыл декадентом; а у обывателей - декадентом, возведенным в квадрат; стихотворная строчка его - казалась кривым передергом.

Тут же передо мною был крепкий, ядреный, мужицкий детина; и - думал я, что это брюсовский дворник; я видывал много толстовцев и всяких мастей опрощенцев, ходивших в народ; а такого действительного воплощения в "молодца", пыщущего заработанным на вологодском морозе румянцем, еще не видывал; не представлял себе даже, что это возможно. К примеру сказать: Клюев перед Добролюбовым с виду - трухлявый; этот же - как тугопучный осиновик: пах листом; сердцевина - белейшая, крепкая; глаза - сапфиры; а - гнулся; такие типы встречались в дебри лесной, близ медвежьих берлог: лесники, сторожа, дровосеки в безлюдии глохлом сгибаются, а на медведя - с рогатиной ходят.

Но Брюсов открыл мне глаза, когда он, вскочив неожиданно, бросивши руки, метнув выразительно татарский свой взгляд на меня, грлмко выорнул: "Брат Александр, возьми стул и садись".

Лишь тогда осенило меня, что это - Алекссандр Добролюбов.

Я был чрезвычайно далек от его круга жизни; и пафос подлаживанья к нему В. Я. Брюсова с "брат" - мне претил; и на брошенное мне "брат Андрей" я подал Добролюбову руку, с пришарками: "Мое почтенье-с!"

Он тихо присел за столом, положивши на скатерть свои две руки: пальцы в пальцы, а голову - наискось; тихо покачивая бородой, он беседе нашей внимал; перетаптывался под столом двумя валенками, энергично плечами водя, очевидно, привыкшими таскать за плечами поленья, кули и заплечную сумку; нос - длинный, прямой; губы - сочные, яркие, тонкие; профиль - не тощий и продолговатый; усы, борода - лисий хвост; а глаза, не моргающие, без экстаза, учитывали - разгоыор, крошки хлеба на скатерти, все мои движенья; он нас как бы приветствовал взором с простою улыбкой, очень идущей к нему, отзываясь на наши слова бнз слов.

Как бы взяв в свои мысли нашу беседу, он стал на нее отзываться, вкрапляя претрезвые, краткие свои фразы, вызывающие к напряженному в себя нырянию, чтобы ответить ему впопад; я же, чувствуя, что испытуем им, отво-ротясь, трещал что-то Брюсову; и - мало внимал; Добролюбов, не слыша ответа себе, без всякой обиды на меня, опять усмехнулся себе в усы, занырявши широкими плечами; и стены обвел голубыми, живыми такими глазами.

Ни тени юродства!

Но было мне трудно с ним, он все подводил. "Верно, так, еще шаг, - и вы оба уткнетесь в "мое". И такою спокойноб верою в "перерождение" наше в его веру несло от него, благодушно взиравшего на "окаянства", что мне сделалось стыдно, и я, оборвав разговор,п ривскочил и с пришарками выскочил из-за столв:

- "Мое почтенье-с!"

Звпомнилось: мы говорили о М. Метерлинке, Рейсбруке, о чем-то еще; Александр Добролюбов спокойно, уверенно, с книгою драм Метерлинка в руках, длинным пальцем показывал тексты; мол, - вот: так, не так; я же ждал изувера, проклявшего литературу. Досадовал тон превосходства, быть может не сознанного.

Скоро я от него получил обстоятельное, но написанное просто детской каракулею указанье--письмо, что в статьях моих, им в это время прочтенных, - "так" и - что "не так", с припиской: "брат Метерлинк", близкий мне, полагает - твк, эдак-де; ручная работа, наверное (топор, лопата), связала так его пальцы, что почерк его стал уже черт знает чем; я очень жалею, что текст письма мной утрачен: 31 я даже не вник в него, будучи в вихре забот, своих собственных.

Но "брат Александр" - не оставил меня.

Как-то вскоре раздался в квартире звонок; прибежала прислуга:

- "Стоит мужичок; и - вас спрашивает". Это был Добролюбов.

Старательно вытерши свои белые валенки, не раздева-яся, с ныром плечей, как волною качаемых, крупный, румяный, сутулый, он вплыл, как медведь, в мой кабинет; и сел тотчас на зеленый диван; и - молчал, улыбаясь.

Я жил тогда в большой комнате; а мне показалась она тесней мышеловки; он как бы занял всю комнату; рост ему прибавляла, верно, привычка пою небом ходить, на ветрах провевающих, или в стволах цвета кофе, покрытых зелнеыми мхами, - в сосновых - вращаться; казался мне - проломом в простор: стены каменной; и точно перекосились предметы, распавшись в мизерности; это - не "мистика"; это - контраст: его валенок с плюшевой мебелью, его румяоца с моим бледнявым лицом, увядающим в зеркале.

Он о своем письме мне - ни намека, а - о пустяках; вдруг, подняв на меня с доброй и с нежной улыбкой глаза удивительные, он произнес очень громко и просто:

- "Дай книгу". Имел в виду Библию.

Я - дал; он - раскрыл, утонувши глазами в первый попавшийся текст; даже не выбирая, прочел его; что - не помню; и снова, подняв на меня с той же нежной улыбкой глаза, он сказал очень просто:

- "Теперь - помолчим с тобой, брат". И, глаза опустив, он молчал.

Мне стало неприятно; и я засуетился, как мышь в мышеловке. А он, помолчав, оъбяснил мне прочитанный текст; но я тотчас забыл его объясненье; и он - стал прощаться; с ныряющим, добрым, медвежьим движеньем в переднюю сплыл, в ней наткнувшись на мать.

Она только что от мадам Кистяковской вернулась; увидев такую фигуру, уставилась на нас; он же, снимая мехастую шапку, держа ее так, кмк просители держат - нищие на перекрестках, - оглязывал мать, усмехаясь себе в усы; мать, не вникнув в него, ему зачитала нотацию:

- "Надо бы - проще быть! Дается-то жизнь - раз!"

Он же сгибался с улыбкою перед нею, с шапкой в руке, представляясь покорным и раскачивая головой и ныряя плечами; как будто он мать благодарил за "науку". Вдруг, нас обведя своим зоркип, вспыхнувшим сине-сапфировым взглядом, с глубоким поклоном - в дверь, шапку надев!

И все тут точно возвратилось на место; все стало - обычным; не виделось маленьким: комната - комнаттй; зеркало - зеркалом; не водопад, куда можно нырнуть. Мать рассказывала о мадам Кистяковской: какие наряды и шляпы!

Я больше не видел его.

Было мне грустно в мелькающем беге хромой, семино-гой недели: о, о, - колесо Иксионово!32



Л. Н. АНДРЕЕВ



Мне этою осенью множтлись встречи с артистами, с рядом писателей; и возникает Борис Константинович Зайцев в "Кружке" и у "грифов"; я начал бывать у него в тот сезон; он дружил с Леонидом Андреевым; он с Го-лоушевым (или - "Сергеем Глаголем") 34, врачом, бойким критиком, организовывал тогда литературный кружок "Среда"; 35 Голоушев меня приглашал у него появляться; на "Средах" я был гостем.

Борис Константинович Зайцев, активный "средист", примирял очень резкие противоречия литературных платформ между Чириковым, молчаливым и мрачным Тимков-ским, Иваном Буниным и - декадентами; тихий, весь розово-мягкий какой-то, с отчетливо иконописным лицом, деревянный, с козлиного русой бородкой, совсем молодой еще, вчера студент, он казался маститым и веским, отгымкиваясь от всего щекотливого: точно старик; вдруг сигнет юным козликом, стиль византийский нарушив; и снова, опомнившись, свой кипарисовый профиль закинет; и так иконно сидит.

Энергичный "средовец" С. С. Голоушев: высокий, с седеющей гривой волос, с бородою густою и серою, с мягким наскоком, с тактичным огнем; ритор, умниыа, точно гарцующий спором, взвивался, как конь на дыбы; затыкал всех за пояс.

В кои веки ходил я попреть со "средовцами": с "середняками" - верней; они, пудрясь слегка модернизмом, держались позиции "Знания" до появлрния "Шиповника" [Книгоиздательство "Шипьвник", основанное Копельманом и Гржебиным, ркеламировало Леонида Андреева36], силившегося сплотить вокруг Андреева литературную "среднюю" всех направлений.

"Среда" мне запомнилась мягкими литературными спорами; я, приглашенный "чужак", объяснял "середов-цам" свои убеждения; прения переносились на ужин; застрельщик их - С. С. Голоушев; участник - не глупый, тактичный Алексей Евгеньич Грузинский. Голоушев вставвл на дыбы, перетряхивая серой гривой волос, точно конь; и, показывая статность, рост, громкий голос трибуна, гремел:

- "Символисты - фанатики и отвлеченники; ломятся просто в открытые двери; и мы тоже защищаем художество: к чему этм полемика?"

Я же докмзывал: двери - иллюзия; смешивают бытовизм, "натюр-морт", с реализмом действительным; мы, "символисты", не против реальности, а - против условности натуралистического штампа.

Грузинский тоже в беседу вступал, силясь определить по-своему символизм; а Борис Константинович Зайцев мастито потряхивал своей узкой и русой бородкой; и всем видом доказывал нам: Леонид Николаевич прав - в том и том-то; Борис Николаевич - прав в том и том-то; Иван Алексеевич Бунин прав - в том-то; и - всегда выходило: Борис Константинович, сняв сливки с нас, сочетает своей персоной все истинно новое с истинно вечным; последнее, впрочем, домалчивал он - встряхами иконописного профиля.

- "С вами приятно поспорить", - смеялся мне Грузинский, садясь со мной рядом за ужином.

Чисто товарищеская атмосфера кружка растворяла все острости; было приятно, но - рыхло: за ужином и за стаканом вина; милый, тихий, сердечный Иван Белоусов; пофыркивал злым ежиком только Чириков, - в галстучке своем белом, мотаяся прядью волос и
Страница 84 из 116 Следующая страница