АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 85

сверкая ехидно очками; он слушал с большим протестом меня, меж Грузинским и С. Голоушевым свое жало просовывая; тут же сидели: художник Первухин, художник Российский, горбатенький, небесталанный писатель Кожевников (с явною склонностью к нам, символистам), очень корректный, высокий, красивый шатен, Н. Д . Телешев; тут же всегда добрил Ю. А. Бунин, или "тетя Юля" (так звали его), брат пмсателя Бунина, который все меня упрекал в отвлеченности.

- "Вы посмотрите, - вскричал он раз в кружке, руку свою бросив прямо в тарелку мою, - вот, вот - к чему привела символиста его оторванность: не полоскайте же свой галстук в ботвинье, Борис Николаевич!"

Я опустил глаз в тарелку, и, к ужасу, - вижу, что мой шарфик купается в квасе.

- "Вот вам и источник всей вашей "весовской" полемики: даже поесть не умеете!"

"Поесть" - разве аргументация? С этим "поесть и запить свож мысль" ведь и боролись мы; тогдашние "натуралисты" слишком себя проедали в кружке.

Симпатичнее всех на этих собраниях мне казался С. С. Гоолоушев, с которым я и дружил; живой, темпераментный, с искрой, - готов был порою восстать на позиции собственные!

- "Удивительно реалистично в "Возврате" описан у вас прогрессивный паралитик; я, врач, свидетельствую,, что ваш Хандриков точно модель специальных клинических данных".

Стиль "Сред" - теплота, человечность, но - не идеология; вместо последней - какое-то сплошное "нутро"; с этим плотным "нутром" мы, сухие и злые "Весы", люто, принципиально боролись.

С Леонидом Андреевым я познакомился на "Среде", но собравшейся не у С. С. Голоушева, а - на квартире писателя; память об этой встрече скудна, потому что Андреев стоит как в тумане: без мелких штрихов живет в памяти, из тумана разве мпгнет вздерг бровищи, блеснет взгляд косящих, тяжелых, как воткнутых глаз, а все прочее - тонет; портрет в память вписан манерой Карьера: т. е. туман, из которого лишь видится глаз да проостренный нос; если же ближе вглядеться, - Андреев "орловец", и - только; 3? "орловцев" таких встретишь сотнями; город Орел ими очень богат.

"Середовцы" - упорные бытовики; Леонид Николаевич встает среди них как безбытный в раздрызганной "бы-тице"; точно с явленьем его за столом электричемтво гасло; он точно сидел во тьме; вдруг - вспышка магния: жест молниеносной отчетливости; и снова - тьма; в ней мне бездарно погашены встречи с Андреевыа; осталась лишь: странность всех жестов; ненужность их; так во вспыхе молнии прохожий над лужей с воздеиой ногой вырезан в памяти; где, почему, в каком смысле - отсутствует; просто динамика мига, оторванная от их цепи, став статикой, дико бссмыслит: из "вечности".

Итак, Леонид Николаевич мне вспыхивает на момент, мне блеснув, меня поразив и приблизившись ко мне невероятно, но - беспроко, чтоб снова погаснуть.

Я помню его посредине пустой, освещенной, квадратной просторнейшей комнаты: его квартиры на Пресне; тут только что спорили, выбежав скопом: пить чвй; двойки-тройки пустых, глупых стульев друг к другу точно кидаютя, споря; а спорщики, на них сидевшие, выбежали; и уже закусывают себе за стеной: там - гул, гам (то, вероятно, Грузинский, Тимковский, Иван Белоусов и Чириков) , в комнате же, странно пустой, тяжелея, как валится, полуобняв Б. К. Зайцева, грузный, большой, большелобый, чернявый и бледный Андреев, поставивши ногу на стул; электрический свет освещает сапог лакированный; его штанина, широкая, синяя, спрятана в голенище; Борис Константинович Зайцев гнется под локтем, "мастито" бодрясь (а - не выходит); он - в сереньком, светленьком: "зайчик" испуганный! А Леонид Николаевич, ногу со стула не сняв, повернулся, прищурясь, ко мне и - разгоядывает меня своими черными глазами; белость щек, прядь волос, черных, падает к острому носу; знакомая мне по портретам бородка, портрет ближе к жизни, чем эта фигура "орловца"; ткких очень много в Орле; разве - взгляд из-за носа; таких - очень мало!

Все - как вспышка!

Так мы встретились; что говорили - не помню; какое-нибудь "мне приятно" (не очень); пустой разговор! В память врезан, как нож из тумана, лишь взгляд с тихим под-мигом мне, со вздергом бровищи, как бы говорящей:

"Ты, брат, не увёртывайся; дело вовсе не в том, что "приятно", а в том, что за всяким "приятно" таится - пренеприятное; ты мнее покажи-ка себя перед зеркалом в комнате, где никого нет", - так сказал мне его неморга-ющий взор точно скошенного, с острым носом лица, с прядкой черных волос, упадающих к носу, как бы из бессонницы выкинутый неприлично наружу: при первом нашем свидании:

- "Литературные партии, мнения нас друг о друге, - какой это вздор! Партий - нет; одна партия, каждому: гибель во мраке".

Так, грузной фигурой вдавленный в быт, он лишь взором внебытным вполне ужасался случившемуся; в чрезмерности своего перепуга казался неискренним; точно позировал перед портретом: "Андреев - в тумане, над своей бездной". И все то, точно вспышка, живет в моей памяти.

И тотчас же:

- "Идемте-ка, Борис Николаевич", - и, взявши под руку, он вел меня в густо набитую комнату, мимо пустующих стульев - высокий, дородный, закинув свой профиль, казавшийся гордым, в рубашке из черного бархата, стянутой туго серебряным поясом (явный живот), в сочетании дикости с нежным касаньем рукою руки, с деликатностью преувеличенной, с выпятом грубостм, чисто нарудной; меня поразило: точно где-то уже встречались мы: и - точно во сне это было.

Он был со мною весь вечер ласковым, гостеприимным хозяином, силясь своих гостей усадить, напоить, накормить, разговор меж ними наладить; в усилии этом казался немного смешным, неестественным, кпк на ходулях: со скрипом порою пустым; и мне казалось: что все, что он делает, - делает перед собою самим, в пустой комнате, в круге зеркал; Голоушев, Грузинский, Тимковский - лишь замути зеркала, то бестолковье, которое тряпкой стирают; когда наливал нам в стаканы вино он, то мне ка-залося, что из пустого в порожнее переливает он: впоследствии все это вскрикнуло мне, когда "Жизнь Человека" читал; мне казалось, что я представление его "Жизни" увидел при первом уже свидании с ним; тогда же казалось, что он, - доктор Керженцев [Герой "Мысли"38], - встанет сейчас на карачки перед нами и в черную бездну, не в дверь, - побежит; сам же я написал, что "все... кончено для человека, севшего на пол" ["Симфония"39].

Была в этот вечер меж нами как бы перекличка без слов, о которой сказать разве можно словами А. Блока: "Воспоминания мои... лишены фактического содержания... Леонид Андреев... знал, что существует такой Александр Блок, с которым где-то, как-то... надо встретиться"; "...ближе были ему... символисты, в частности Андрей Белый и я, о чем он мне говорил не раз" ["Книга о Леониде Андрееве", стр. 95 - 97 40]. Эту близость сквозь нас разделявшие литературные партии чувствовал я, когда стал в глупых стульях, перед сапогом, закачавшимся, как-то нелепо поставленным на стул, когда точно валился Андреев в плечи Б. Зайцева, одною рукою его обняв и другою рукоы покоясь на вздернутом синем колене, как будто из тьмы в неизвестном пространстве шагал он над лужей вот ьму; и вспых молнии вырезал мнр этот жест в странной статике позы, изваянной в вечность.

Таким встал Андреев при первом свидании.

Я просидел у него часов пять; он был очень внимательным. Как говорили, о чем говорили и кто в разговоре участвовал? Все это стерто, как тряпкою мел.

И прооло - два года.

Раз, в пылающем солнце, у дома Чулкова, где жил доктор Добров, приятель Андреева, я шел к одной барышне, проживавшей в квартире у Доброва; и чуть лоб не разбил мне распах двери; в арбатское в пекло какой-то, как будто упав, пырнул в бок меня велосипедом, бросаясь из тьмы; смотрю: плотный мужчина, в свисающей, мятой, как помеится мне, чесучовой рубашке, вцепившись одной рукою в машину, с высокого лба отирал испарину; кажется, он был без шапки; толчок между нами заставил нас бросить друг в друга весьма неприязненный взгляд; мне мелькнуло:

"Мужлан: куда прет?"

"Куда лезет?" - мелькнуло, наверное, в нем: все же мы принялись извиняться.

Вдруг оба откинулись, в голос воскликнувши:

- "Вы, Леонид Николаевич? Без бороды?"

- "С бородой вы, - Борис Николаевич?"

Бороду сбрив, он был в усах; я же не брился два месяца; и мы - рассмеялись; и что-то хорошее, теплое, доброе, точно дыхание близости, вспыхнуло в нас: в простоватых словах, что судьба не велит нвм встречаться, а - надо бы; молодо как-то тряхнув волосами, он ловко вскочил на машину; и - был таков.

Выскок из тьмы - вспышка магния снова.

Скоро мы встретились: в той же квартире, у доктора Доброва;41 Андреев собирался переезжать в Петербург, меня долго расспрашивал об А. М. Ремизове и о Блоке, с которым он только что встретился;42 с Блоком я был тогда - нп ножах; зная это, он точно нарочно меня на него поворачивал, пристально вглядываясь и точно изучая мои слова о Блоке; мы пошли от стола, точно выдернувшись из беседы (кто был за столом, я просто забыл), ставши в тепь; что-то высказал мне он, выскакивая из-за стола и занавес приподымая над всей ситуацией нашего глупого быта, в котором Борис, Леонид Николаевичи занимают не то положение друг относительно друга, какое должны бы занять: повторяю, что так отдалось мне; а что сказано было, - опять не помню.

Пожалуй, и помню: не фразу, а среднюю часть ее, без окончания и без начала:

- "Как странно!"

Опять - только выхват двух слов из их цепи; но вы-хват, как магниев свет, потому что он мне подмигнул на свое "как странно"; и смысл слова "странно" - страноел.

Этой осенью из Петербурга он появлялся в Москве; он был в зените известности, сопрвождаемый роем людей, меня резко ругавших в газетах; порой он хотнл из-за этого роя - ко мне просунуться; я ж в этом рое - ежился; и - отходил от него; а его - от меня отволакивали; он бросал через головы как бы грустный, сочувственный взгляд, мимолетом помигивавший, как зарница.

Запомнилось: фойэ Художественного театра; я чу
Страница 85 из 116 Следующая страница