АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 86

вствую мягкую руку, положенную на плечо; я - повертываюсь: Леонид Николаевич ласково мне улыбается; обнял за талию, отвел к стене; покурили в согласном молчании; на рты разевали на нас (на него!); и я - убежал от него. Скоро, встретясь опять (где - не помню), мы попали с ним вместе на "Бранда" (он мне лишний билет предложил) ; восхищался игрою Качалова он; 43 в толпах мы говорили с ним в антрактах об Ибсене; он, взявши под руку, мягко ступая в сине-серых коврах, склонил нос; перетряхивал прядкою; и разговор соскользнул просто к жизненной драме; я жаловался на разбитые нервы, на мельки людей; он косился со вздохом:

- "Борис Николаевич, перемудрили вы: я книги бы у вас отобрал да увез бы в Финляндию вас; сунул бы вам удочку в руки".

Так пять актов сидели мы рядом: в потушенном свете; и пять актов молчали под Ибсеном, так говоиившим ему, да и мне; после этогш (судьба, как нарочно ,вставляла молчание в нас) захотелось мне услышать и слова его, а не подмиг: вздергом бровищи; и я явился в "Лоскутную", где он временно жил; 44 мы - затворились вдвоем; я пространно ему говорил о том, что волновало меня в его творчестве; он - слушал внимательно; видя, что я от мигрени страдаю, он вдруг сердобольно засуетился, отыскивая мне порошок от мигрени; но затащил - в ресторан: вместе обедать; и вдруг возбужденно за рыбой принялся рассказывать он наперерез разговору: де старая дева явилась к врачу с объяснением, что потеряла невинность, - случайно, а доктор ее уверял-де, что кажется ей это; она потребовала, чтобы доктор свидетельство дал, объясняющее этот случай несчастный; меня удивляло волнение, мимика, нервность, с которой единственный случай коснуться друг друга словами Л. Н. превратил в разговор об утрате невинности; я попешил удалиться, чтобы успокоить свою мигрень: в этот вечер читал я пуличную лекцию; и мне показалось, что Андреев - ужасный чудак.

Скоро передали с ужимочками - те, чья функция сплетничат, - слова Леонида Андреева о нашей встрече в "Лоскутной":

- "Ко мне приходил АндрейБ елый; доказывал жарко, а я не понял ни слова".

Подумалось, что он ломается перед газетчиками, подаяая им повод к плакату: "Андреев и Белый"; я знал, чтр "не понял" - гримаса; сам он признавался А. Блоку впоследствии, когда я сознательно избегал его, что мы - близки друг другу.

Редакция "Утра России" 45 меня пригласила однажды Андреева сопровождать к Льву Толстому; 46 но я наотрез отказался, Андреева избегая. Но, попав в Петербург, видясь с Блоком, я касался Андреева; мы устанавливали, что какая-тг близость меж нами троими действительно - есть; это было - на "Балаганчике" Блока: 47 у стойки буфетной; мне помнился Бок: сюртук - с тонкой талией; локоть - на стойке; а нос - наклоненный в коньяк:

- "Знаешь, - "Жизнь Человека"... Хн... Выпьем?"

И мы говорили о музыке Саца к андреевской драме; 48 крикливые, хриплые, талартливо задребезжавшие во всех московских квартирочках ноточки; была в эти дни - тьма реакции: всюду "свеча" догорала в те дни; что-то падало, падало мокрыми хлопьями; точно хотел пробудиться петух; не раздался; и все замирало бессильно; Андреев ходил точно в маске; писал свои "Черные маски"; и - странно: последняя наша встреча - под маскою. Это был маскарад у художника Юона: на святках; я, закутанный в красное шелковое домино, вызывал удивление:

- "Кто такой?"

Явился Андреев срези масок, торжественный, бледный, высокий, серьезный, нес профиль свой; он так пристально вглядывался в маскарадные позы; и впервые казался естественным; точно ходил среди масок в своем сббствен-ном быте.

А когда сняли маски, то я, войдя в роль ("некто в красном"), все еще дурачился и интриговал, своей маски не сняв, и, пробираясь торжественно и угрожающе в шепотах: "кто это, кто?", Поляков и мадам Балтрушайтис, прижавши к стене, приставали ко мне:

- "Зачем не снимаете вы маски? Кто ж вы такой?" За моею спиной раздался спокойный, отчетливый голос:

- "Это - Борис Николаевич".

Быстро оглядываюсь: Леонид Николаевич; и - Поляков ему:

- "Вовсе же не он!"

Леонид Николаевич лишь мне подмигнул с тем подро-гом бровищи, с которым он встретил меня в первый раз на квартире: с сочувственно-грустным, как бы вопрошающим; миг - и спокойный, застылый, тяжелый свой профиль понес от меня, точно маску средо масок.

Я больше не видел его.

Так последняя встреча - вспых тьмы, как и первая; вспых, помигавши, погаснул в пустом разговоре меж нами; он, выйдя из тьмы, в тьму ушел от меня; мои встречи с Андреевым - несоответствие меж оформлением и смыслом: какой-то разрыв, - ненормальный, ненужный, - в период, когда разрывалась душа и вопрос возникал:

- "Жить или - не жить?"

Тогда в бездну реакции, в сумерки сальных, коптящих, огарочных "Саниных" 49, криков похабных из "Вены" [Петербургский ресторан, посещавшийся писателями], в вой мороков о кошкодавах-писателях [Малопроверенне слухи о том, как компания пьяных писателпй затаскивала кошек и вешала-де их], о странных оргиях, будто бы бывших на "башне" Иванова, - падало, падало, падало - сердце!



"ВЕСЫ-СКОРПИОН"



Кружок "Арго" - словесный запой; Кант - учеба; "Свободная совесть" - популяризация; ну, а "Весы" - трудовая повинность: кование лозунгов литературной платформы; кругом было вязко, нечетко; в "Весах" была ясность, заостр литературоведческой линии, предосудительной многим; но было измерено, взвешено, кого, за что, как - хвалить или - бить; здесь несли караул: часовой - под ружьем; пушка - наведена; снаряд - вставлен.

"Весы-Скорпион" - близнецы: "Весы" только этап "Скорпиона" , в котором "весовцы" - я, Эллис, Борис

Садовской, Соловьев (под командою Брюсова) - были в контакте с С. А. Поляаовым, Семеновым, Брюсовым и Балтрушайтисом как "скорпионами". До 900 года в Москве совсем не считалися с Ибсеном, Стриндбергом, Уитменом, Гамсуном и Метерлинком. Верхарн пребывал в неизвестности; Чехов считался сомнительным; Горький - предел понимания. А к десятому году на полках - собранье томов: О. Уайльда, д'Аннунцио, Ибсена, Стринд-берга, С. Пшибышевского и Гофмансталя; уже читали Верхарна, Бодлера, Верлена, Ван-Лерберга, Брюсова, Блока, Бальмоноа; зачитывались Сологубом; уже заговаривали о Корбьере, Жилкэне, Аруосе, Гурмоне, Ренье, Дюамеле, Стефане Георге и Лилиенкроне; выявились подчеркнутые интересы к поэзии Пушкина, Тютчева и Боратынского; даже Ронсары, Раканы, Малербы, поэты старинные Франции, переживались по-новому вовсе.

Исчезли с полок - Мачтеты, Потапенки, Шеллеры, Альбовы и Станюковичи с Коринфскими, Фругами, Льдо-выми; не проливали уже слез над Элизой Ожешко; и не увлекались "характером" Вернера.

Произошел сворот оси! 51

К исходу столетия сел на обложки печатаемых "дикарей". "Скорпион", хвост задрав предложеньем читать Кнута Гамсуна в тонком, лежавшем в пылях переводе С. А. Полякова ("Пана", "Сьесту" 52 - прочли по дешевкам поздней на шесть лет); стервенились на задранный хвост "Скорпиона", протянутый, как указательный палец, к фаланге имен, почитаемых ныне (Уитмен, Верхарн, Дю-амель, Гамсун), но неизвестных еще Стороженко (Бран-десы потом их представили, в качестве "новых талантов"); пока ж называли К. Гамсуна: "пьяный дикарь" ["Русское слово" в 1900 или 1899 г.]. Надо было б хвалить "Скорпион", что он зорок; а - мстили ему: за свой подтираемый плев; "идиот и дикарь", "не лишенный таланта дикарь", "мощно-дикий талант", - курбет с Гамсуном; то же - с Верхарном, с Аркосом, со Стриндбергом, с роем имен, выдвигаемых с первой страницы "Весов"; сплагиировав вкус, чтобы скрыть плагиаты, плевали теперь на "скорпионов".

О, последующие брани по адресу имажинистов или футуристов - журчание струй! Допотопные старики перемазывались из "Кареева" и "Стороженки" в сплошных "Маяковских", чтоб отмстить нам за то, что мы, а не они подняли на знамя Верхарнов, Уитменов, Гамсунов, которых они оплевали в све время; надев рубашки ребяческие, голопузые старцы помчались вприпрыжка... за Хлебниковым: "И я тоже!"

Но факт - оставался; а - именно: свороты вкуса сплелись с оплеухой по чьим-то ланитам; был сломан хребет "истин" Пыпина, после чего появилась и бескорыстная критика: просто повидло какое-то приготовлял Айхен-вальд; а "Весы", подытожив свою шестилетку, закрылись: весовский товар под полой продавался теперь везде: и на "браво, Верхарн" выходил и раскланивался, прижимая к груди пришивные "уесовские" руки, приятный весьма... "силуэт" Айхенвальда.

Такого упорного литературного боя, как бой за решительный переворот в понимании методики стилч с буржуазной прессой, впоследствии не было: были только кокетливые карнавалы: стрелянья... цвтеами; довоенная пресса,-нахохотавшись над символистами, вдруг проявила сравнительную покладистость по отношению к течениям, из символизма исшедшим.

Нам некогда казалось, что стояла эскадра в девятьсот четвертом году: броненосцы-журналы, газетные крейсера били по юркавшей с минами лодке подводной; вдруг "Русская мысль" подняла белый флаг: "Я сдаюсь"; а на мостик командный взошел В. Я. Брюсов, доселе - "подводник". "Весы" - упразднились53.

Шесть лет при боевых орудиях службу я нес с Садовским, Соловьевым; четыре - с Л. Л. Кобылинским; на капитанском мостике стоял Брюсов; С. А. Поляков - при машинах; друг другу далекие - не расходились мы: самодисциплина. Бранили нас - Андреевы, Бунины, Зайцевы, Дымовы и Арцыбашевы; Блок и Иванов часто покряхтывали на нас, и им влетело - за то, что хотели они царить в те минуты, когда Брюсов, я - лишь трудовую повинность несли. Коль Иванов ульстили "чужие", он - маслился от удовольствия; а коли Брюсову льстили, он - откусывал нос. В "Весах" не было строчки, написанной не специалистами; тут - корифей, тут - статист, тут - в венке, тут - в пылях, с грязной тряпкой; "весовец" - таким был; Брюсов пыль обтирал, как "Бакулин"; 3. Гиппиус - как "Крайний"; Борис Садовской - в маске "Птикса", а я был - ряды греческих букв (вплоть до "каппы"), "2 бе", - "Б. Бугаев", "Яновский" и "Спири-тус"; благодаря псе
Страница 86 из 116 Следующая страница