АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 87

вдонимам шесть или семь спеыиалистов - казалися роем имен; 54 они давили: зевок, отсебятину, позу, "нутро", штамп, рутину, цель - вовсе не в том, чтобы "перл" показать; цель - тенденция: с "Блоками", "Белыми" и "Сологубами" о "Дюамелях", "Арко-сах", "Уитменах" внятно напомнить: "Читайте не Льдо-ва - Языкова, не Баранцевича - Дельвига, коли уже касаться "вчерашнего дня".

"Весы" пряталися в "Метрополе"55, отстроенном только что и удивлявшем слащавой мозаикой Головина; вечер: розовое электричество вспыхнуло от подъезда гостиницы, там, где стена и проход на Никольскую, - сверт: двор, подъезд, этажи, доскв: "Скорпион"; комнатушки: в одной - полки, книги и столик с подпиской (печатки, расписки), пальто, котелок, трость Василия;56 он - и служитель, и - друг: пиджак, синий, и лиловенький галстук, при усиках; ростом - невзрачен; он все понимал в нашей тактике, ярко "врагов" ненавидел, участвовал в "прях", дерзил Брюсову; в часы досуга, надев котелочек, пальто (трость - под мышкой), фланировал под "Дациаро"57, раскланиваясь: с этим, с тем.

Комнатушка вторая - не редакция, а - лавчонка: фарфорик, гравюра, кусок парчевой, изощренныр часики, старый пергамент и выставка пеструх обложек; два стула, синявй диванчик, стол, шкафик, на нем антикварные редкости, гранки; лежит на столе пресс-папье: препарат скорпиона, когда-то живого, запаян в стекло; стены - красочный крик: Сапунова, Судейкина, Феофилактова, Ван-Риссельберга; тяжелая рама с Жордансом, добытым в московском чулане; Рэдон и - обложка, последняя, Сомова; ряды альбомов: Бердслея и Ропса; мы все спотыкались о стол, о второй; он - огромен, он - веер обложек: последние книжки журналов - французских, английских, немецких между итальянскими, польскими, новоболгарскими и новогреческими; все прощупано и перенюхано С. Поляковым; из морока красок его голова с ярко-красным, редисочкой, носиком, втиснута криво в сутулые плечи; в нем что-то от гнома, когда он поставленной наискось желтой своей бородой измеряет рисунок и маленькой желтой плешью с пушочком - глядит в потолок.

Он скрежещет кривою улыбкой; лицо очень бледное, старообразное; желтая пара; как камень шершавый, с которого желтенький лютик растет; так конфузлив, как листья растения "не-тронь-меня"; чуть что - ежится: нет головы; лицом - в плечи; лишь лысинка!.. "Что вы?" - "Я - так себе. Гм-гм-гм... Молодой человек из Голландии - гм-гм - рисунки прислал".

И все - убирается; перетираются руки; на все - "что да, прекрасно"; в уме же - свое (хитр, не скажет): "Рисунки голландца - издать, чтоб носы утереть ретроградной Голландии; лет черед десять она академиком сделает этого - гм - молодого - гм-гм - человека; теперь - дохнет с голода!"

Раз я накрыл в "Скорпионе" С. А. Полякова, когда все разошлись (он тогда именно и заводился, копаясь в рисунках) ; поревывая про себя, он шагал, скосив голову набок, средь полок, фарфоров и книг, зацепляясь за угол стола и покашиваясь на меня недовольно (спугнул); носик - в книгу.

- "Вы что это?" - "Гм-гм, - подставил он мне сутулую спину и желтую плешь, - изучаю, - весьма недоверчиво из-за спины смотрел носик, - корейский язык". - "Зачем?" - "Гм-гм: так себе - гм!"

Языки европейские им были уже изучены; близе-восточные - тоже; и очень ясно, что дело - за дальневосточными; с легкостью одолевал языки, как язык под зеленым горошком; большой полиглот, математик, в амбаре сидел по утрам он по воле "папаши";58 а - первый примкнул к декадентам, тащил "Скорпион", в нем таща символизм сквозь проливы и мины бойкота: к широкому плаванью; в миги раздоров он, морщась, присевши за том, нюхал пыль: "Образуется... Ну, ну... Пустяк". Выходил из угла: миротворной рукою заглаживать острости; вдруг вырастал, заполняя пространство; загладив, горошком катился в свой угол, куда никого к себе не пускал; там - рисунки, концовки, заставки; а право идеи планировать - нам предоставил; в артурские дни бросил публике номер "Весов" в очень стильной японской обложке59. "Весы" - возвращали подписчики: в знак протеста.

Вкусы его - подобные жадности: к... глине; я видывал странных субъектов: "Приятно погрызть уголек". Так любовь Полякова к тусклятине напоминала подобное что-то: как будто, явясь в "Метрополь", с удовольствием перетирая сухие и жаркие очень ладошки, заказывал блюда: раствор мела с угбем; жаркое - печеная глинка; хвативши стакан керосинчика, переходил он к помаде губной, посыпая толченым стеклом вместо сахара; после съедал вместо сыру тончайший кусочек казанского мыла; за все заплативши огромнейший счет, появлялся в "Весах".

Таков супер-модерн его вкусов, подобный... корейской грамматике; глаз изощрял он до ультра-лучей; красок спектра не видел;_где морщил он доброе, гномье лицо над разливами волн инфракрасных, тусклятину видели мы в виде супа астральных бацилл иль - рисунков Одилона - Рэдона; порою хватал лет на двадцать вперед.

Он был скромен; являлся конфузливо, в желтенькой, трепаной паре, садясь в уголочек, боясь представительства; спину показывая с малой плешью, покрытой желтявым пушком; и поревывал: "Полноте вы". Я не помнил ни тоста его, ни жеста его: сюртук на нем появлялся - раз в год.

Эрудит исключительный, зоркая умница, а написать что-нибудь, - скорей зеркало съест! Впрочем, раз появился обзор кропотливый грамматик, весьма экзотических; подпись - Ещбоев: "Ещбоевым" высунул нос свой в печать60, чтобы, спрятавшись быстро, сидеть под страницей "Весов", шебурша "загогулиной" Феофилактова, и утверждать: она - тоньше Бердслея: ее очень тщательно гравировали: она - украшала "Весы"61.

Комнатушка "Весов" - парадокс; как в каюте подводника, тесно; технические аппараты - везде; к ним же радиоволны неслись - из Афин, Вены, Лондона, Мюнхена: трр! - "ППокушение немецкой критики на талант поэта Моргенштерна". И - трр, - телефон с резолюцией сотруднику Артуру Лютеру: "Давайте скорее заметочку о поэзии Моргенштерна". Афины, бывало, докладывали Москве, что Маларикис кровно обижен коринфской критикой; и - Ликиардопуло, греческий корреспондент, темно-багровый от гнева, строчит: "Всему миру известно, поэт Маларикис - гордость Европы"63. Читатель же российский читал лишь, как обкрадывают в "Весах" критика Айхенвальда, не зная, кто - Лерберг; а в Брюсселе "Весы" благодарили: "У нас есть защитник: "Весы". Когда я в Брюсселе жил, то меня брюссельцы уважали за то, что я - бывший "весовец"; великолепны были обзоры латвийской поэзии и обстоятельные обзоры, почти еежмесячные, - новогреческой лирики.

Быстро повертывалась рукоять; и снаряд лупил из "Метрополя" - в Афины, Париж, Лондон , Мюнхен; минер - М. Ф. Ликиардопуло64, он - налетал: "Торопитесь, топите, лупите, давайте". Сухой, бритый, злой, исступленно-живой, черноглазый, с заостренным носом, с оливковым цветом лица, на котором - румянец перевозбужденья, пробритый, с пробором приглаженных, пахнущих фиксатуаром волос, в пиджачке, шоколадном, в лазуревом галстуке - ночи не спал, топя этого или того, вырезая рецензии иль обегая газеты, кулисы театров, выведывая, интригуя; способен был хоть на кружку для чести "Весов". Доказал он поздней свою прыть, пронырнувши в Германию в годы войны и с опасностью жизни ее описав - в сорока фельетонах65.

Со всеми на "ты" был.

Расправлялся он с враждебными журналами нечеловечески круто; был он соего рода контрразведкой "Весов". Поляков, бывало, ему: "Тише вы - гм-гм". Ликиардопуло же, бросаясь, баском тарахтя, как разбрасывал по полу пуговицы: "Тах-тах-тах, - что за гадость: читайте!"

Побсовывал мне номер с ругней; и - строчил свою ответную "гадость". Был англо-грек (англичанин по матери); злостью его питалось года "Бюро вырезок".

- "Бить их по мордам, - на вазу фарфоровую налетел, - давить, бить: церемониться нечего!" - носсом на кресло.

Когда ни зайди - дело жаркое: битва; трещит телефон; деловито, зло, сухо: раскал добела; диктатура - железная: "Бездарность, тупица, дурак!" И Алексей Веселовский, с пробитым навылет профессорским пузом, в пробитую брешь захвативши портфель, - юрк, юрк: Ликиардопуло; Эллис, Борис Садовской, Соловьев юрк - за ним; это - вылазка; или: трещит барабан день и ночь: "Арцыбашев", - и рушплся. Лозунг "весовский": "топи сколько можешь их" Ликиардопуло в жизнь редакции проводился.

И тут же бросалися гелиознаки в Европу: политика вкуса не русская, а европейская; движенье имен - европейских, топленье имен - европейских; единая логика связывала: травлю Ляцкого с провозглашеньем... какого-нибудь Маларикиса поэтом. Блок, Иванов - этого не поняли; они хотели прожить на своем на умке, на своем на домке; а "Весы" - волновалися фронтом, в котором Мельбурн и Москва - пункты в сети литературного движения; в "Весаах" забывались: Москва, "Метрополь", из которого с кряком спешил Плляков; с ним - Семенов: в цилиндре, с сигарищей, - розовощекий блондин, грубо-нежный и тонко-дубовый.

Еще не отмечен никем заграничный "весовский" отдел; в нем представлена Франция: Ренэ Аркосом, двумя братьями Гурмонами, Ренэ Гилем; "спец" Лувра, И. Щукин, отчет давал о выставках, так что Париж был в "Весах" - первый сорт; Брюсов - Бельгией ведал; и лично сносился с Верхарном; я в Брюсселе слышал высокое признанье "Весам": "Проповедуя Лерберга, Ван-Риссельберга, они в авангарде шли нашей куоьтуры!" О Суинберне - где было сказано? Только в "Весах"; академик и лорд Мор-филь - английским отделом заведовал, а итальянским - Джиованни Папини, теперь - знаменитость; Греманию - представлял Лютер: теперь он в Германии - "имя"; Эли-асберг давал обзор Мюнхена; севером ведали - два "спеца" севера: Ю. Балтрушайтис и С. Поляков.

Я вовсе не утверждаю, что былой памяти "Весы" имеют какое-либо отношение к политической и социальной революыии; но что они во многом лили бунт против литературной затхлости своего времени, - за это стою.

Боролись "Весы" - с кем? С Веселовскими, Пыпины-ми, Стороженками. За кого? За Аркосов, Верхарнов, Уитменов, Гамсунов, Стриндбергов.

Балтрушайтис, угрюмый, как скалы, которого Юргисом звали, дружил с Поляковым;
Страница 87 из 116 Следующая страница