АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 88

67 являлся в желтявом пальто, в желтой шляпе: "Мне надо дождаться". И, не раздеваясь, садился, слагая на палке свои две руки; и запахивался, как утес облаками, дымком папироски; с гримасой с ужаснейшей пепел стрясал, ставя локоть углом и моргая из-под поперечной морщины на собственный нос в красных явственных жилках; то - юмор; взгляните на нос - миро-творнейший нос: затупленный, румяный.

Казалось: с надбровной морщины несло, точно сосредоточенным холодом, - Стриндбергом, Ибсеном (переводил, редактировал);68 он - переряженный в партикулярное платье Зигурд;69 цвета серого пара, как скалы Норвегии; глаз - цвета серых туманов Нордкапа;70 вынашивал он роквое решение: встать, перейзя от молчания - к делу; уже перекладывал ногу на ногу с прикряком, со вздохами:

- "Надо сказать тебе..."

- "?"

Он же вставал: "Надо бы... - посмотрев на часы, басил он: - Но на днях, как-нибудь, а теперь - мне пора".

И глаза голубели цветочками луга литовского: около Ковно; нордкапский туман - только утренний, свежий парок, занавесивший теплое и миротворное солнышко; он затупленный, румяный своей добротой нос - в дверь нес.

Куприна, уже выпившего, раз подвели к Балтрушайтису, чтобы представить: "Знакомьтесь: Куприн, Балтрушайтис". Куприн же: "Спасибо: уже балтрушался". Ему показалося спьяну глагол "балтрушайте-с" - в значении понятном весьма: "Угощайтесь".

Но - невозмутимый Балтрушайтис:

- "Еще со мной: рюмочку!"

Мирен - во всем; он коровкою божьей сидел (а вернее - тельцом), примирений елей лия на кусающих, злобных "весовцев", совершая свои возлияния и вне "Скорпиона" с С. А. Поляковым, которого линию длил, вея вздохом добра, обещая мне мноожество раз: "Надо бы мне сказать тебе". И, поглядев на часы, прибавлял:_"Я приду к тебе завтра; теперь - мне пора". Лет двенадцать я ждал, что он скажет; а он не рассказывал.

- "Раз он сказал, - дернул губы мне Брюсов. - В Италии: он рассказал мне про раковины так, что я ахнул: поэт, крупный, Юргис!"

С ним точно подводная лодка, "Весы", выплывала к поверхности; портились наши компасы, манометр ломался: толчок; Брюосв - деревенеет, а Ликиардопуло - пляшет захлопнутой крыскою; праздно слонявшийся Юргис тогда только брался за руль: "Надо плыть, руководствуясь звездами". И, проведя по опасному месту, на палубе снова болтался, чтоб с первою шлюпкой - на берег: исчезнуть надолго.

С. А. Поляков и Ю. К. Балтрушайтис - тишайшая, голубоглазая и красноносая пара блондинов; Семенов меж ними являлся как третий блондин; Прляков - с откло-неньем в фагот, Балтрушайтис - в рог турий, Семенов - в валторну: вели свое трио в "Весах" против трио брюнетов, колючих и злых; трио чернье - Ликиардопуло, Брюсов и Эллис.

Ю. К. Балтрушайтис был необходим видом праздным и флегмою, чтоб под водой не задохлись в раскале котлов, в перепаренном жаре и ярости Ликиардопуло, в сухости Брюсова, в бредах полемики Эллиса, в щелканьн жадных зубов Садовского, Бориса, - акулы, которую Брюсов любил выпускать, чтоб отхватывала руки-ноги она Айхен-вальду, купавшемуся: в море сладости - под броненосным бортом "Русской мысли". Ю. К. Балтрушайтис сидел подчас переед конвульсией ярости; и поперечной морщиной бороздился его умный лоб; и гудением тусклого, как голос рога, баска - утверждал: "Надо бы мне сказать".

В 21-м еще, выдавая мне визу в Литву71, встал, как прежде в "Весах", и сказал: "Очень жаль, что ты едешь: надо бы мне, но..." - посмотрел на часы он; и с нордкап-ским туманом в глазах он пошел - в свой посольский авто.

И не надо сказать, потому что все - сказано; сказ его - лирика стихов: о цветах и о небе; поэт полей, - он и под потолком чувствовал себя как под открытым небом; помню: в 1904 году мы раз рядом сидели у Брюсова: был - потолок: в разговорах сухих, историко-литературных; над макушкой же Ю. К. Балтрушайтиса был потолок точно сломан (так мне привиделось субъективно); Балтрушайтис сидел с таким видом, точно он грелся на солнце и точно под ногами его - золотела нива: не пол; он достал из кармана листок и прочел мне неожиданно свое стихотворение, только чро написанное о том, как над нивою висело небо; и в чтении стихов - сказался весь как поэт; так что "надо сказать" - относилось к прочтению стихов; и все о всем в этом смысле мне уже сказано было: в девятьсот четвертом году; я знал, что когда он чувствовал лирическое настроение, то вставал и гудел: "Мне бы надо..."

Стихи написать?

Он в годах вырастал как поэт; в миг сомнений являлся в редакцию в желтом пальто, в желтой шляпе с полями; и, встав среди нас, стучал палкой своей, как мечом:

- "Весам" - быть!"

Не журналу - созвездию, зодиакальному кругу, всем звездам; и - небу над ними.

Блондины - тишели в "Весах"; а брюнкты - пылали стремленьем: топить и садить в дураках.

Брюсов над корректурой, сложив ссои руки в той позе, в которой его писал Врубель позднее, вынашивал адские замыслы: взором блистал, как омытым слезою; стоял сочетанием - Гамлета с Гектором: посередине редакции; я, Садовской, Соловьев - его видели: Цезарем; нашу когорту повел он на "галлов"; Помпеи - Балтрушайтис, Красе - С. Поляковв: триумвиры; и Эллис - прошел в Лабиэны72.

Перед Брюсовым переюркивал Ликиардопуло, острсоухой, суетясь сухоярыми местями: некогда, негде присесть! Переполненный черным деянием, с черным портфелем, в котором таился, - как знать, не стрихнин ли, - в таком же пальто, в котелке,, переюркивал от "Метрополя" в градации разнообразных редакций: тарах-тахтах-тах, - точно пуговицы костяные ронял на полу. Вел из маленькой комнаты до десяти, до двенадцати черных подкопов; и к ним - контрподкопы, чтобы вовремя переюркнуть в контрподкоп; все взрывалось: тарах!

Между всеми делами, как барышня, рдея ланитами, в ухо шептал: Садовскому, мне, Эллису: "Вы написали б заметку об авторизации на переводы Уайльда: мое ж право скот узурпировал!" Имея какую-то авторизацию73, годы боролся с каким-то "скотом", тоже право имеющим; вид имел лондонца с явным пристрастием к греческой лирике, к греческим губкам и спелым оливкам; он пропагандироавл греческих деятелей (имена их кончались на "-каки" и "-опуло"): "Как же, - да, да: "Мореас" - псевдоним: Папондопуло!" 74

Был он замешан во всех закулисных интригах Художественного театра; и доказывал в ряде годин: "Топить этот театр!" Проповедовал Ленского и Коммиссаржевскую; вдруг, оставаясь секретарем "Скорпиона", явился в "Весы" с секретарским портфелем Художсетвенного театра; и вел ту же линию против театра: в "Весах"; в литературных волнениях, - всегда минутных! В эпоху полемики с мистическими анархистами и выпадами "Весов" против Блока, Чулкова, Иванова и Городецкого он всегда делал вид, что и он - литератор; и он - кровно-де замешан: в наших волнениях; и даже по собственной инициативе агитировал против Чулкова в "Утре России" и "Слове", куда забегал; нам твердил: "Ну, ну, - нечено, нечего... Уже иссякло терпение!"

Тур Поляков, походя на нелепую желтую бабочку, тихо трепещущую пыльцевым своим крылышком над фолиантом:

- "Ну это вы, знаете, - слишком!"

Поляков - не "скорпион"; Брюсов - да; имел хвост, утаенный сюртучною фалдой: с крючком; М. Ф. Ликиар-допуло в эти года скорпионин "детеныш", растущий стремительно; он имел фрак - ах! В него облекаясь, просовывал свой ядовитый крючок между фрачными фалдами; скоро крючок при появлении Брюсова вздрагивать стал; скоро затарахтело: де. снюхался Брюсов с С. В. Лурье, чтобы, нас ликвидировав, перебежать к Кизеветтеру, в "Русскую мысль"75. В свою очередь, - Брюсов доказывал:

- "Ликиардопуло - греческий плут".

- "Ну, ну это - гм-гм-гм - уж слишком!" - взревал Поляков.

Я поздней ужаснулся сим двум "скорпионам", в теснейшем пространстве с сухой торопливостью перебегающим от телефона к столу и уже подающим друг другу не руки, а пальцы; казалось: Ликиардопуло, Брюсов, став спинами, фалды раздвинув, задравши скорлупчатые скор-пионьи хвосты, подрожавши, вонзят два крючка в уязвимые, мягкие части друг друга.

М. Ликиардопало виделся утром съедающим горку оливок и после себя обдающим уайт-розойй76, чтоб с запахом этой струи, не оливок, ворваться в "Весы": тарахтеть и кипеть; отсидев с Поляковым часок в ресторане "Альпийская роза", он будет стоять перед трюмо, своим собственным, талию сжав в стройный фрак, чтоб пройти с ша-пгклаком, в который совал бледно-палевые он перчатки, - на раут, куда Полякова, меня не проеустят (таких одежд нет), чтоб от имени нашей редакции адрес прочесть, мной составленный.

Несимпатичен был мне...

Ловкий редакционный техник и литературный интриган: до способности высадить из нам враждебных редакций враждебных нам критиков; там, где В. Брюсов бежал, заткнув нос, М. Ф. всякие вони разнюхивал, ими провани-ваясь: для того и уайт-роза, чтоб ее перепрыскивать духами (настоящая хлопотливая Марфа). Он так "перемар-фил", что... лучше не стану... и впоследствии мир удивил, обманувши разведку немецкую, переюркнув сквозь Германию, въюркнув в Грецию, встреченный громами аплодисментов: Антанты [С 1916 года след Ликиардопуло исчез с моего горизонта; в 1915 или 1916 году он, оказавшись корреспондентом "Утра России", ухитрился проникнуть в Германию и потом дал ряд фельетонов о ней в "Утре России". С начала революции он, конечно, эмигрировал; ходили слухи, что - умер 77].

Часто являлся в "Весы" к нам поджарый, преострый студентик;78 походка - с подергом, а в голове - ржавчина; лысирка метилась в желтых волосиках, в стиле старинных портретов, причесанных крутой дугой на виски; глазки - карие; сведены сжатые губы с готовностью больно куснуть те две книги, которые он получил для рецензий; их взяв, грудку выпятив, талией ерзая, локти расставивши, бодрой походкой гвардейского прапорщика - удалялся: Борис Садовской, мальчик с нравом, с талантами, с толком, "спец" в технике ранних поэтов и боготво-ритель поэзии Фета; оскалясь, как пес, делал стойку над прыгающим карасем, издыхавшим и ширившим рот без воды; "карась" - лирика Бунина иль - "
Страница 88 из 116 Следующая страница