АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 89

Силуэты" Юлия Айхенвальда;79 порой, с Николаем Николаевичем Черно-губовым встретяся, делал он, вздрагивая, восхищенную стойку; оба рвали акульи какие-то рты и стояли, оскаляся долго и нежно; и после уж слышалось: "Помните, Фет говорит..." - и оскал до ушей Черногубова; "А у Языкова сказано..." - ржавые поскрипы голоса Б. Садовского.

Поскаляся, перетирая руками, они - расходились; и долго еще себе в руки оскаливались.

Был еще посетитель, угрюмейший, серобородый и се-ровласый, в пененэ, зажимающпм огненный нос: то - Каллаш; приходил он ворчать на журналы, в которых писал, отвести душу с Брюсовым. Н. Сапунов, Дриттенпрейс и Судейкин являлись с рисунками; Феофилактов валялся на синем диване, иль зубы свои ковырял зубочисткой, иль профиль в ладони ронял: профиль как у Бердслея; не верьте его "загогулинам": страшный добряк и простак.

Все здесь делалось быстро, отчетливо, без лишних слов, без дебатов; все - с полцнамека, с подмигами: "Вы понимаете сами". Политика - Брюсова: умниц и спецов собрав, руководствоваться их политикой; Брюсов являлся диктатором - лишь в исполнении техники планов; глупцов - изгоняо, а у умниц и сам был готов поучиться, внимательно вслушиваясь в Садовского, в С. М. Соловьева; система такая слагала фалангу: железную, крепкую. Вместо программы - сквозной перемиг: на журфиксе, на улице, при забеганьи друг к другу; "программа", "политика", "тактика", - это бессонные ночи Б. А. Садовского, меня, Соловьева и Эллиса, ночи, проссиживаемые в Дедове или в "Дону" (с Соловьевым иль Эллисом), а - не "Весы", не заседания, не постановления. Не было этих последних.

В иные периоды - явно казалось, что я - единственно связан с "Весами"; тогда мы боролись не с Пыпиным, - с соглашателями-модернистами, спаявшимися с бытовиками; фронт - ширился; вкусы - менялись; и сам мещанин нас обскакивал борзо с трибуны "Кружка", проносяся в оранжево-бурые отбросы от революции: литературной, да и политической; это случилось в эпоху "огарков"; толпа подозрительно шустрых поэтиков к нам повалила; Иванов упал в их объятия (даже писал о "трехстах тридцати трех" объятиях он)80.

Неожиданно: Брюсов - скомандовал:

- "Трапы - поднять. Пушки с правого борта - на левый!"81

И вот кто вчера нас ругал как "левейших", теперь восклицал: "Старики, мертвецы!" В Петербурге войною на нас шел - Блок; поэты из "Вены" (такой ресторан был), где Дымов, Куприн, Арцыбашев, Потемкин себя упражняли в словах, - собирались брататься с Ивановым и Городеецким; огромнейший табор "Шиповника" с Л. Н. Андреевым и с филиалом московским возглавленным Зайцевым, соединились: топить нашу малую подводную лодку.

В. Брюсов, бывало, склтнясь скуластым лицом, руку навись поставивши:

- "Они - наглеют, Борис Николаевич... Надо, Лев Львович, сплотиться очерченной группой".

И Эллис, задергавши плечики, лысой головкой качает, трясяся мухром сюртучка с заатласенными,-полустертыми, крытыми желтым пятном рукавами: "Сознательность. Без дисциплины нельзя". Брюсов, палку и шляпу схвативши, - куда-то; живой, молодой, палкой вертит; горошком с лестницы. Эллис: "Смотри, - а, каков?" Эллис дул из страницы "Весов" по всему бесконечному фронту: от Блока до... Стражева: "Есть лишь один символизм; и пророк его - Брюсов"82.

Другая картина: "Весы" сотрясались от внутренних взрывов; я, С. Поляков, Балтрушайтис и Ликиардопуло - против аВлерия Брюсова, Эллиса и Соловьева83. С. А. Поляков: "Вы, Валерий - гм - Яковлевич, что-то... гм!" Брюсов - руки на грудь, сардонически ерзал плечом, издеваясь над Ликиардопуло; Ликиардопуло - черный, оливковолицый, сухой: "Пусть докажет Валерий мне Яковлевич, что... Сергей Александрович... Да погодите, Лев Львович... Да слушайте, Юргис... Пускай он докажет, что он не порочил меня..." Юргис в ухо мне: "Брюсов нас топит: тебе бы - редактором быть!" "Ну уж нет, Боря, - дружбою дружба: но если тебя - выдвигают, я - против!" - Сергей Соловьев говорил мне потом... "И я тоже..." - отрезывал Эллис. И мы - похохатывали.

Заседания шли напряженно: два "лидера", Брюсов и я, проявили предел деликатности, друг друга явно поддерживая против союственных единомышленников; так сло-жилася партия третья (двух "лидеров"); они - пожар ликвидировали, разделив свои функции (ведал теорией - я, ведал критикой литературного - Брюсов).

Так было в последний год существованья "Весов".

В то далекое время каждый из близких "Весам" был кровно замешан в проведении литературной платформы журнала; таких неизменно близких, на которых рассчитывал Брюсов, была малая горсточка ; литераторы и поэты - наперечет; с 1907 года до окончания "Весов" такими были: Брюсов, Балтрушайтис, я, Эллис, Соловьев, Борис Садовской; Поляков - почти не влиял; поддерживая дружбу с жившим за границей Бальмонтом, он встречал оппозицию в оценке Бальмонта у Брюсова, очень критиковавшего все книги Бальмонта после "Только Любовь";84 я тоже к Бальмонту относился сдержанно; Эллис - почти враждебно; Бальмонт в ту пору - "почетный" гастролер, а - не близкий сотрудник; такими же гастролерами были Гиппиус, Иванов, Блок, Сологуб; Сологуб давал мало ("Весы" мало платили, а он, "корифей" литературы, уже привык к "андреевским" горорарам); Блок и Иванов косились на "Весы", не прощая нам нашей полемики; Гиппиус изредка гастролировала стихами; лишь месяцев пяоь она писала часто под псевдонимом Антон Крайний, не потому, что разделяла поозицию "Весов" до конца, а потому, что разделяла нашу полемику того времмени с Чулковым и В. Ивановым85.

С 1907 года ядро близких сотрудников - ничтожно; район обстрела - огромен: все литературные гоуппировки, кроме "весовсеой"; отсюда многие псевдонимы; каждый из нас имел несколько псевдонимов: Садовской писал под псевдонимом Птикс; Брюсов под псевдонимами - Пентауэр, Бакулин; 86 я писал как Белый, Борис Бугаев, Яновский, Альфа, Бэта, Гамма, Дельта, "2Б", Спиритус и т. д.

Я не нвмерен теперь защищать ряда эксцессов, допущенных "Весами"; полемика была жестока; Брюсов - ловил с поличным: всех и каждого; Ссдовской переходил от едкшстей к издевательствам, напримен, - по адресу Бунина; Эллис являл собою подчас истерическую галопаду ругательств с непристойными науськиваниями.

Я в этой полемике был особенно ужасен, несправедлив и резок; но полемика падает на те года, когда был я морально разбит и лично унижен; и физически даже слаб (последсвтия сделанной операции); я был в припадке умоисступления, когда и люди казались не тем, что они есть, и дефекты позиций "врагов" разыгрывались в моем воображении почти как полемические подлости по адресу моей личности и личности Брюсова; объяснение моей истерики - личные события жизни уже эпохи 1906 - 1908 годов;87 вот эти-то "личные" переживания, неправильно перенесенные на арену борьбы, путали, превращая даже справедливые нападки на враждебные нам течения в недопустимые резкости, обезоруживавшие меня: таковы безобразные мои выходки против Г. И. Чулвова, на которого я проецировал и то, в чем я с ним был не согласен, и то, в чем он не был повинен: нисколько;88 так стал для меня "Чулков" - символом; полемизировал я не с интересным и безукоризненно честным писателем, а с "мифом", возникшим в моем воображении; меня оправдывает условно только болезнь и те личности, которые встали тогда меж нами и, пользуясь моим состоянием, делали все, чтобы миф о "Чулкове" мне тсаь реальностью. Теперь, после стольких раздумий о прошлом, я должен принести извинения перед Г. И. Чулковым и благодарить его за то, что он мне литературно не воздал следуемого.

Но, повторяю, мотив к полемикам - был; и на одном участке полемического фронта "Весы" сыграил нужную роль; они сделали невозможным длить традиции от Сторо-женок, Алексеев Веселовских и Иванов Ивановых, задушивших нашу молодость; даже старые рутинеры, ругавшие "Весы", стали равняться по ним.

Когда это обнаружилось - "Весы" кончились.



Д'АЛЬГЕЙМ



В "Весах" была четкость литературной формулы. Но "Весы" говорили о форме; Оленина, М. А., по мужу д'Альгейм, в те года - ппсня: о содержании; в "Весах" обретаю я стиль; у д'Альгеймов ищу вдохновенья; концерты Олениной - переплетенье романсов в поэму и драму: сознательная пропаганда Мусоргского, Шумана, Шуберта, Гретри, Рамо, Вольфа, Баха и Глюка; цикл песен, - не опера, - сходит с подмостков: творить дело Вагнера.

Роль четы д'Альгеймов, мужа, организатора "Дома песни" , жены, единственной, неповторимой исполнительницы песенных циклов для первьго десятилетия нового века, - огромна; они двинули вперед музыкальную культуру Москвы; Оленина появилась, как помнится, в1902 году; концерты ее длились до конца 1916 года; четырнадцать лет огрлмной работы, в результате которой - не только повышение вкуса публики, но и - музыкальная грамотность; супруги Оленины расширили диапазон знакомства с песенной литературой; с 1907 года музыкально-художественная организация, в оглаве которой стояли д'Альгеймы, при участии лучших музыкальных критиков своего времени (Энгеля, Кругликова, Кашкина), переводчиков, композиторов (С. И. Танеева, Метнера, А. Оленина), поэтов, занялась пропагандой ряда песенных перлов, доселе неизвестных русской публике; думается: нигде в европейских столицах публике не предлагался с таким вкусом, подбором такой материал, как тот, который предлагался московской публике д'Альгеймами; концерты "Дома песни" в ряде лет были и эстетическими подарками Москве, и образовательными курсами; если в Италии знали Скарлатти и Перголези, в Англии - песни на слова Бернса, в Германии - песенные циклы Шумана и Шуберта на слова Гейне и малоизвестного у нас поэта Мюллера, то Москве вместе с Глинкой, Балакиревым, Рим-ским-Корсаковым, Бродиным и песенными циклами Мусоргского (кстати, до появления д'Альгеймов малоизвестными) показывались и Скарлатти, и Перголези, и Рамо, и Григ, и Шуман, и Шуберт, и Лист, и Гуго Вольф: в песнях; из года в год "Дом песни" учил Москву и значению песенных циклов, и роли художественного музыкального перевода, и истории музыки, не гьворя уже о том, что семь-восемь ежего
Страница 89 из 116 Следующая страница