АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 9

как вороново крыло, бородкой; он прижал подбородок к высокому синему воротнику, ныряяя в сюртуки белою лысинкой; вдруг мимолетом стрельнули в нас неестественным блеском зеленфе его фосфорические глаза: из узких разрезов; а красные губы застыли рассклабленно как-то; вот он с нервными тиками (плечо дергалось), точно в танце, легчайше юркнул мимо нас, сопровождая даму, с которой я потом познакомился (мадам Тамбурер); поразил контраст сюртука с выражением лица, едва ли приличням для обстановки, в которой мелькнуло оно: сюртук - некогда велколепный: надставленные широкие плечи и узкая талия; покрой изысканен; Кобылинский выглядел бы в нем настоящим франтом, если бы не явная поношенность сюртука (видно, таскал бессменно четыре года); в таких сюртуках щеголяли пошлые фаты; лицо - не соответствовало сюртуку; лицо - истерика, если не сумасшедшего: мертвенная белизна, кровавость губ, фосфорический блеск глаз; такое лицо могло бы принадлежать Савонароле, Равашолю или жр... провокатору, если не самому "великому инквизитору".

"Светскость" - сюртук на вешалке!

А что касается "провокатора", то, конечно, фантаии мои разыгрались; не провокатор, а, так сказать, самоспровоцированный, ибо сознание этого чудака никогда не ведало, что разыгрывалось за порогом его до момента, когда в сознание это виывалось что-то ему постороннее; и тогда - трах-тара-рах: сознание "символиста", разрываясь, как бомба, осколками, рушилось ему под ноги.

"Провокатор", сидевший в Эллисе [Литературный псевдоним Кобылинского] "марксисте", умтраивал провал Эллису-"марксисту" в пользу Эллиса-"символиста", чтобы через несколько лет провалить и последнего; провоцировал же он и нас - отраженно: скандалы с собственною персоной происходили в нем часто не в уедпнении, а где-нибудь в шумном обществе; и тогда он ранил нас своими собственными осколками, ранил больно, до желания его побить, до вспышки ярости к нему; но его выручала его же беспомощность; натворив бед себе и другим, он раз пятнадцать погиб бы в настоящем, а не переносном смысле, если бы многочисленные друзья не бросались со всех ног выручать этого беспомощного, безответственного в такие минуты, больного ребенка; так в решительный миг кулаки, над ним занесенные, разжимались; им же оскорбленные люди его же и утешали.

- "Ничего, Лева, - успокойся!" Он казнился и плакался.

Устраивал скандал за скандалом; очередной скандал кончался истерикой; истерика принимала такие формы, что мы говорили:

- "Тут ему и конец!"

Но "труп" Кобылинского восставал к новой жизненной фазе: из пепла "марксиста" вылетел "феникс" символизма, когда вообразилось ему на моих воскресниках, что пять-шесть дерзких юношей могут разнести символизм по всем российским захолустьям; в конце концов мы с ним расходились даже в понимании символизма; но оп тотчас же в кружке "аргонавттов" присвоил себе самочинно роль "агитатора", который в агитацию глубоко не верил; он нам ее, так сказать, "всучил", до сюрприза, до неприятности, навязав на шею глубоко чуждых, явившихся из другого мира ни более ни менее как четырех братьев Астровых: мирового судью, думца, профессора и Владимира Астрова , да с женами, да с матерями жен; он заставил нас с год влачить на себе тяжкое инородное тело, пока не выявилась кадетская, и только, сущность четырех братьев, ни аза не понимавших в Бодлере и Брюсове, но из смирения перед Кобылинским протвердивших:

- "Брюсов, Бодлер - Бодлер, Брюсов!"

П. И. Астрова более всего влек священник Григорий Петров; Н. И. Астрова интересовали отчеты городской думы; остальные два брата даже не мымкнули в нашей среде; а между тем: мы полтора года протяготились друг другом; даже сообща издали никчемный сборник: "Свободная совесть" [В 1904 г.79].

Это одно из насилий, учиненных Львом Кобылинским над всеми нами; насилий не перечислишь; сочинит, бывало, себе перл создания и тотчас примется: насильничать... из любви; ты - "перловый", не смей же тускнеть; сияй, сияй, сияй - во что бы ни стало! Хочешь есть, - скандал: бриллианты не оскверняются пищей; хочешь жениться, - не смей: "бриллиантовые" люди не женятся: они несут в сердце культ - "розы".

Оттого все увлечения Кобылинского тем или другим человеком обрывались внезапно проклятиями по его же адресу; и желнием отмстить за предательство "мечты"; проклинавшийся уже два года Брюсов в 24 часа взлетел на недосягаемый пьедестал. С 1911 года Эллис исчез из России 80 так же алогично, как алогично он некогда, по его словам, "воскрес" в социализме; с 1916 года даже слухи о нем не достигают меня;81 он, кажется, еще жив, что - означает: ежегодно умирает в одном аспекте, чтобы воскреснуть в другом.

Высокоодаренный мим, сжигающий все дары, в нем живущие, преждевременным воспламенением, вечно бездарный от этого и прозоленный собою, влекущий к дикостям невероятным словесным блеском, внушал он ряду людей нежную жалость к себе; производил штуки, которые для всякого другого кончились бы плачевно; но выручали: то Астровы, то Брюсов, то Штейнер, то какая-то дама из Голландии, то Нилендер, то я, то Сеня Рубанович, то Метнер; выручал рой дам; выручали лица, не имеющие никакого касания ко Льву Кобылинскому.

Позднее, знакомясь с воспоминаниями о Бакунине82, я все не мог понять, почему иные черты в нем мне так знакомы; и вдруг осенило:

"А - Эллис?"

Та же неразбериха: блеск, дар обворожать и что-то отталкивающее; та же неражборчивость в средствах в соединении с героизмом подчас; разумеется: Эллис - не Бакунин; но что-то от личности Бакунина теплилось в нем.

Сюртук, поразивший меня в первой встрече, - портной плюс игра в дэнди... по Шарлю Бодлеру; игра длилась недолго; скоро "дэнди" предстал в своем подлинном облике: десятилетие таскался сюртук, пропыленный и выцветший, в обормотках, но - с тонкою талиай; десятилетие на голов давился тот же выцветший котелок, надвинутый набок, в сочетании с дьявольской черной бородкой, с приподнятым воротником перетертого пальтеца, с кончиком трости, торчавшим при ухе (засунута тросточка ручкой в карман), с фосфорическим блистанием узких, сдвинутых глаз; котелок издали придавал Кобылинскому вид парижанина.

Подойдя к нему, прохожий бы мог подумать: "парижанин" - приступит с рукою:

"На ночлег благородному!.."

Кобылинский же, выгнув голову, закрутив нервно усик и шею втянув в воротник, несся мимо танцующим шагом; и поражал дергами дрожащего плечика: дергалось, точно прилипая к уху.

О котелке: экспроприаоры-максималисты в 1906 году спали на нем: водился и с ними; трясясь от волнения, тогда меня спрашивал: надо ли им открыть дверь, чтоб очистили помещение богача-лоботряса, которого мать состояла при нем в няньках; разумеется, - на революционные цели:

- "Понимаешь, - ночую в квартире его!" Я выражал фигуру недоуменья.

- "Иги-иги!" - передергивал он плечом, заливаясь икающим хохотом:

- "Знаю сам, что - безумие!"

Жест Равашоля83, а все - кончалось историей:

- "Третьего - нет: или - бомба, или - власяница; или - анархизм, или - католицизм", - развивал он мне, как новый свой лозунг (в тысячный раз): меж миром мечты и действительности нет места; это было в... кабинете Игоря Кистяковского, в 1907 году; икающий, трепаный Эллис, трясущий манжетой (пара резиновых старых манжет промывалась с вечера и надевалась с утра - пять битых лет) над башкой белокурого Кистяковскогр, Игоря, глупо выпучивающего свои голубые глаза из тяжелого ркесла, обитого крепкою, носорожьею кожею; зрелище единственное в своем род:е хищный хапила, впоследствии прихвостень Скоропадского, тупым голосом соглашался, но поневоле (Эллис мог кого угодно на что угодно принудить: словесно, конечно); "анархист" - загребал миллионы;-а Лев - не обедал: неделями!

Парадокс судьбы устраивал встречи; мадам Кистяков-ская с Муромцевой появлялись у нас; Эллис был моден в те дни: в декадентских салонах; трепаный вид придавал его "номеру" стиль; дамы, осыпанные бриллиантами, слушали Эллиса; Кистяковский, пройдоха, ему не перечил; и соглашался: на бомбы!?! Попробуй-ка быть несогласным: Эллис мгновенно устроит скандал! Коли зовешь на дом дикого, то и терпи, не перечь и выслушивай, как тебе взрывают вселенную.

И Игорь терпел: наскоки на себя невымытой лысинки; мылся же лишь кончик носа: Лев Кобылинский боялся холодной воды, протирая губкою кончик изящного носика, пока Нилендер, студент-филолог, не взял на себя роль питателя и омывателя; у Эллиса было не семь, - семью семь - нянек:

"Дитя" продолжало откалывать штуки; шел гул:

- "Правда, - Эллис остриг космы В. И. Иванову?"

- "Правда ли, что, поступивши в шантан, он нарушил контракт и ушел в могастырь?"

Факт, но... почтенный, известный профессор, позднее кадэ, раз, явившися в "Дон", где жил Эллис, найдя его спящим и сев на кровать, разбудил; и - конфузясь, краснея, стал спрашивать:

- "Вы понимаете, Левушка, - я не верю, но... но, - он запнулся, - настолько упорные слухи, что я... пришел; но не думайте, чтобы я верил".

- "В чем дело?"

- "У вас, говорят, так сказать, удлинилась... кость копчиковая: говоря в просторечии, - появился хвостик... Скажите: ведь - вздор? Ну, конечно же, вздор!., ха-ха-ха!"

Говорили: "Музей обокрал!"

Описание этого невероятнейшего поклепа, взведенного на Кобылиоского, - содержание не этого тома воспоминании 84; скажу лишь: участвовали в возведении напраслины: министр Кассо, "Голос Москвы", тучковский орган85 и... "Русские ведомости".

Прокурор отказался от обвинения: за отсутствием дела; третейский же суд под председательством Муромцева, Лопатина и Тесленко вынес резолюцию, что кражи - не было; была халатность; публика, инспирированнпя желтой прессой, гудела: "Вор, вор, вор, вор, вор!" Она спутала Эллиса с вырезывателем в музее ценных гравюр (воровство такое исело место; при чем Кобылинский?); а Влас Дорошевич из "Русского слова" в то время, когда несчастного Кобылинского смешивали с грязью, вдруг выступил с фельетоном, призывающим к снисхождению: к "вору", к
Страница 9 из 116 Следующая страница