АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 90

дных концертов, тщательно составленных, изумительно исполненных, с программами, сопровождаемыми статейками и примечаниями, заметно повышали вкус тех нескольких тысяч посетителей концертов, часть которых позднее вошла в сотрудничество с д'Альгеймами, когда концерты "Дома песни" стали закрытыми. Ежегодно д'Альгейм устраивал концерт, программма которого составлялась по выборк публики; и каждый год д'Альгейм при обнвродовании этой программы наводил, так сказать, критику на выбор номеров программы. До д'Альгеймов концерты были пестры; составители их руководились модой, а не строго художественными требованиями; эстрада была переполнена слащавыми романсами Чайковского и ариями из "модных" опер; д'Альгейм часто шел противм оды, прививая свою "моду"; и "мода", привитая им в Москве, - "мода" на Баха, Бетховена, Шумана, Шуберта, Глюка, Вольфа, Мусоргского. Вот, например, результат требований публики (программа концерта): Бах, Моцарт, Глюк, Бетховен, Берлиоз, Мусоогский, Шуман, Шуберт, Гретри и т. д.

Вот рпограмма "Дома песни" эпохи 1907 - 1912 годов (составляю ее на основании кучечки книжечек-афиш, со статейками д'Альгейма, случайно у меня сохранившейся): циклы песен: Бетховена ("Далекой возлюбленной", "Духовные песни"), циклы песен на слова Эйхендорфа и Андерсена (музыка Шумана), цикл Шуман "Любовь поэта", цикл Шуберта "Любовь мельника" (слова Мюллера); его же - "Зимнее странствие", или - цикл, досселе Москве неизвестный, за исключением двух-трех песенок; Москва так полюбила этот огромный цикл, что он исполнялся не раз по требованию; далее - циклы: Шумана

("Любовь женщины"), Мусоргского - "Без солнца", "Детская", "Песни и пляски смерти"; циклы Метнера: на слова Гете и на слова русских поэтов (Тютчева, Пушкина); цикл песен на слова французских труверов XII - XIII века (Куск, Адам де Галль), песни о Роланде, цикл песен Бернса, с гармонизованными народными мелодиями, цикл песен разных народностей: вечера русских, еврейских, французских народных песен; вечера, посвященне Метнеру, Листу, Гуго Вольфу, Брамсу, Григу, Мусоргскому; вечер, посвященный Гейне (музыка разных композиторов); исторические вечера, на которых исполнялись романсы композиторов эпохи Возрождения; романсы анонимов, Люлли, Камбра, Мартини, Гретри, Скарлатти, Генделя, Баха, Гайдна, Моцарта; наконец, исполнялись и такие монументальные произведения, как "Орфей" Глюка (с оркестром, под управлением Ипполитова-Иуанова).

Над квждым концертом работала мысль д'Альгейма, чтобы он был выточен из цельного камня, чтобы песня вырастала из песни, как стихотворная строка из строки, чтобы песня рифмовала с песней. "Дом песни" объявлял ряд конкурсов на лучшие переводы циклов на русский язык, на музыку и т. д.; из запомниашихся конкурсов отмечу: конкурс на гармонизацию народных английских мелодий (слова Бернса), конкурс на перевод 12 песен на слова Гете, на перевод стихов Мюллера, положенных на музыку Шуманом, на перевод драмы "Рама" индусского поэтв Бавабути 90, и т. д.

Ниже, давая юмористическую характеристику Пьера д'Альгейма как "чудака", окруженного чудаками, я должен отделить "чудака" в нем от тонкого критика, педагога, насадителя подлинной музыкальной культуры, боровшегося против рутины с необыкновенным мужеством, стойкостью и с небывалым успехом; д'Альгейм-чудак, идейный путаник - одно: трагический его конец, помешательство, подкрадывалось к нему - издалека; жизненная борьба сломила эту личность, непокорную и независимую; д'Аль-гейм музыкальный педагог - совсем друное.

Перед тем как перейти к описанию мтих личных отношений с д'Альгеймами, я должен отметить: все странное и диковатое, встреченное в их доме, - лишь ретушь к основной ноте; и эта нота - высокого удивления и уважения.

Не говорю о певице, М. А. д'Альгрйм (урожденной Олениной); пусть оспаривают меня; пусть в последних годах голос ее пропадал; скажу откровенно: никто меня так не волновал, как она; я слушал и Фигнера и Шаляпина; но Оленину-д'Альгейм такой, какой она была в 1902 - 1908 годах, я предпочту всем Шаляпиным; она брала не красотою голоса, а единственной, неповторимой экспрессией.

Ничего подобного я не слышал потом.

Криком восторга встречали мы певицу, которую как бы врдели мы с мечом за культуру грядущего, жадно следя, как осознанно подготовлялся размах ее рук, поднимающих черные шали в Мусоргском, чтоб вскриком, взрывающим руки, исторгнуть стон: "Смерть победила!"

Поражали: стать и взрывы блеска ее сапфировых глаз; в интонации - прялка, смех, карканье ворона, слезы; романс вырастал из романса, вскрываясь в романсе; и смыслы росли; и впервые узнание подстерегало, что "Зимнее странствие", песенный цмкл, не уступит по значению и Девятой симфонии Бетховена.

- "Простос вятая: болтает под ухо мне; синею птицей моргает; и - шалями плещется; вдруг - подопрется, по-бабьему: заголосит - по-народному!"

Так покойная Соловьева, с ней познакомившись, передавала о ней; мы же знали: она - транспкрант; создавал же ей жест, интонацию, силу блистательный, ригористичный, начитанный, взросший в гнезде Малларме - символист: Петр Иваныч д'Альгейм, ее муж.

Ну и пара же: редкая!

Встретился с нею у Г. А. Рачинского: в лоск уложил меня Петр Иваныч; и пленила певица величьем своей простоты;91 с той поры - я, Рачинские, Поццо, Петровский в антрактах спешили внырнуть к ней в уборную, чтобы цветок получить от нее, удостоиться после концерта беседы за ужином: с нею; так медленно крепло знакомство: в сближение.

Ужины: стол - под цветами, дюшесами, рыбами, винами; рой голосов: Петр Иваныч - изящный стилист, поэт, публицист и писатель, некогда близкий знакомец им боготворимого Вилье де Лиль-Адана, - был как фонтан афоризмов над этим столом, поблескивая глазами, вином и умело вкрапленными цитатами из Малларме, Верлена и Ницше; в этот венок из цитат, конкурируя с Рачинским и его побивая цитатами, он вправлял отрывки из древнеиндийских поэм, еврейских каббаллистов и средневековых труверов XII и XIII столетия; ткань речи его напоминала мне тонкую никрустацию из дерева и слоновой кости, какая поражает в Египте на иконостасах древних коптских церквей; в нем был понятен эстетически узор метафор; смысл же был нам порой темен.

С такими речами он поднимал свой бокал над столом; мы - Рачинский, Сергей Иваныч Танеев, Кашкин, Эн-гель, Кругликов - на него разевали в такие минуты рты; [Д'Альгейм великолепно перевел древнюю поэму "Рама" (с санскритского) и изящно издал ее; написал музыкальной прозой на очень трудно понимаемом французском роман "La passion de Francois Villon"92. Он писал статьи, стихи; когда-то он был близок с французскими символистами] мы удивлялись изяществу оборотов мысли, глубочайшим замечаниям, бросаемым вскользь; мы им любовались, но и немного пугались: чего хочет он?

Целое его мысли заволакивал от нас часто туман из метафор; довод выглядел стихотворной импровизацией, напоминающей тексты древних индусских поэм; а он требовал от нас программы действий в XX веке, основанной на поэзии седой древности; с одной стороны - Малларме; с другой стороны - "Рама", а современности, москгвской, тогдашней, - не было.

Пугало барокко мысли: сверкающий тысячегранник - предмет удивления; - а что делать с ним?

В иных ходах мыслей перекликался он с Вячеславом Ивановым, но с тою разницей, что Иванов казался лукавым, а д'Альгейм удивлял прямотой; он был мудреней Иванова, но более блестящим в импровизациях, и быь более "поэтом" в своей риторике, чем поэт Иванов.

В те дни он мечтал о рождении ячеек,-подобных "Дому песни" в оМскве, во всех центрах пяти континентов земного шара; и тут выявлялся в нем откровенный мечтатель-чудак, высказывавший свои утопии о связи художников, поэтов и музыкантов всего мира, воодушевленных концертмми Мари, его жены:

- "Кан Мари шантера..." ("Когда Мари споет...") Она должна была запеть из Москвы - всему миру; смягченные сердца Щукиных, Рябушинских, Морозовых отдадут-де миллионы: ему, д'Альгейму.

- "Вот, - на "Дом песни"!"

"Дом песни" немедленно-де распространится из Москвы, организуясь в Берлине, Париже, Вене, Лондоне, Сан-Франнциско, Нью-Йорке, Бомбее; во всех центрах поэты, художники, певцы и певицы, которых он и Мари при нашем участии воьружат молниями художественного воздействия, обезглавят тысячеголовую гидру порабощения; "золотой телец" расплавится и протечет под ноги ручейком.

Революцию жизни способно свершить лишь искусство. Такова упрощенная схема егш вожделений; она казалась наивной: до чудовищности; и тут он, чувствуя, что этой схемою не убедит, начинал отгранивать ее великолепнейшими цитатами с демонстрацией перед нами, как надо понимать мысли Вагнера, Шумана, и что означают символические образы в таком-то стихотворении Гете, и что выйдет, если соединить так-то и так-то и так-то раскрытые тексты.

По его представлению, тот, кто владеет разумением художественных символов, может сочетанием образов и художественных воздействий перевертывать по-новому жизнь; д'Альгейм видел себя призванным к такому пере-верту; его женна, которую создал он великолепной певицей, была показом его владения тайнами искусства; каждого из нас хотел он, забрав в руки, переделать по-своему, сделать "Олениной-д'Альгейм" в своей сфере, чтобы, передвигая нами, как пешками, из Москвы вести партию шахмат: с рутиною всегь мира (?).

И тут-то начиналась и тогда уже болезнь в нем.

Но толковал он художественные явления изумительно; в нем жил не только художественный критик, но и художник-критик. Так грезил он; и вдруг обрывал свои "мировые" грезы, переходя к показу опытов: и из слов его возникал оригинальный театр марионеток, макет из кисеи сквозной сцены.

Крэг [Гордон Крэг в эти годы казался новатором в области сценических постановок, он приезжал в Россию; одна из его постановок была показана Художественным театром; д'Альгейму казалось, что Крэг украл у него идею постановки] (Гордон) спер-де у него идею своих цветных суккон93 (жест слова или - пантомима алфавита, где каждая буква - была раскр
Страница 90 из 116 Следующая страница