АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 91

ашена и изъяснена в звуковом жесте).

С этих пиров возвращались весьма сомневаясь, чтоб он, предысчисливши винтики новой культурч, в карман положил свой листок с вычислением; жпл он в уверенности, что раздастся в передней звонок: миллиардер, Рокфеллер, - а за неименьем его С. И. Щукин, - придя в наше общество, бухнет под ноги д'Альгейму мешок с миллионами:

- "Вот, - на "Дом песни"!"

Тогда из кармана он вынет листок.

Щукин - медлил: сутулая, полуседая, усталая умница, с глазом ребенка не то сумасшедшего, кутаясь в серенький пледик, дрожа, погасивши огни красноречия, шипом гадюки дышала на тайных врагов, перебивших у Щукиеа деньги, - ведь дал же Щукин Челпанову, ясное дело, на психологический, черт подери, институт. "Враги", видно, за шторой - подслушивают; даже больше того: шпионов своих засылают в "Дом песни"; и Кругликов, Энгель, Кашкин, Сергей Львович Толстой, так ужасно обиженный Петром Иванычем, скоро, хватаясь за шапкм, чесали носы: не "шпионы" ль онп?

Тут Метнер, противник д'Альгейма и ненавистнмк Листа, которого он ругал "католическим попом", с воистину маниакальной яростью схватывал меня за руку:

- "Нет, нет, - вы слушайте: он же - больной культом Листа, католика и инквизитора музыки... Лист, - обезьяна в сутане, - был эдаким вот неудавшимся магом... Абстрактный монизм только с виду блестит... Вся изнанка - больная и жалкая [Этот взгляд на музыку Листа позднее Э. К. Метнер высказал в своей статье о Листе, напечатанной в "Золотом руне" за подписью "Вольфинг"95].

Мы раздвоились, когда нас хватали: за правую руку - д'Альгейм, а за левуб - Метнер: указывая друг на друга, они идейно чернили друг друга, смеясь друг над другом; и - разоблачали китайские головоломки друг друга;5б мы же слушали, точно романс, когда д'Альгейм, косолапо привставши, с бокалом рейнвейна, угрозою властной руки над столом, заставляющей слушать насильно, картаво привзвизгивая, как фантош, - с перекряком, со всхлипом, с гадючьим шептаньем - влеплял гениальные, маниакальные свои схемы; казался он подчас сочетанием барса... с... немного... облезлым медведем иль сутуловаьым капралом, доживающим свой век в деревушке, открывшим табачную лавочку: не то - состарившийся Мефистофель.

О нпровозглашал сумасшедший свой тост за немыслимое предприятие; критики - Энгель, Кашкин, Семен Кругликов, каждый, глаза опустив, бормотал: "Черт дери: я - сел в лужу!" Профессор бактериологии Л. А. Тарасе-вич, сидевший всегда тут, имевший обычай в огромной рассеянности затвердить ему слухом подброшенное, совершенно случайное слово, среди громового безмолвия - произносил:

- "Апельсин!"

И - все вздрагивали; и - опять:

- "Апельсин!"

И, хватаясь за шапки, - бежали...97

"Дом песни" позднее осел в Гнездниковском: просторные синие и сине-серые с точно такою же синею и сине-серою мебелью стны: в серяво-синявых коврах и в синяво-серявых портьерах; здесь, сероголовый, сктулый, пошлепывал туфлями, в серой, с поджелчиной, паре, в серя-веньком пледике; взмахивая бахромою пледика, бросал на стены чернявую тень и синявый дымок волокнистой тоски, - бритый, только в усах растопорщенных напоминал он капрала в отставке, живущего около Тлемсена:98 не Мефистофеля!

Входишь, - он кряжистым, круглоголовым, квадратным медведем согнулся с насупом: над крошевом; зябнет таким горюном, перекручивая папиросочку из табачка "капораль", с подшипеньем "саль сэнж, саль пантэн"; ["Грязная обезьяна, марионетка"] "пантэн", может быть, Артур Лютер, читавший курс лекций для "Дома песни", а может быть, это - Энгель, с усилием, с верностью "Русские ведомости" на "Дом песни" настроивший в ряде годин. Уши, точно прижатые к серой его голове, быстро, бывало, дернутся; дернется вся голова, уйдя в плечи и в плед.

И не то улыбнется, не то огрызнется:

- "Курю вот "капораль": это - память Франции... Я здесь - чужой".

Так же в собственном домике, в Буа-ле-Руа 99, близ Мэ-лин, в огородике, в садике, в пьяных цветах, в красных маках, на фоне облупленной каменной серой сетну, за которой пузатые и сизоносые лавочники в окна тыкали пальцами с "русский" (эльзасец по происхождению он), - в том же бахромчатом пледике он набивал "капораль"; и - мне жаловался:

- "Мне в Россию бы: я здесь - чужой же!"100 Бывало, склоняя медвежий свой корпус над узником, перетирал он ладонями; ходил на цыпочках, шмякая туфлей, - лукавый, довольный, вытягивая кругловатую голову с серой щетиной: бобриком. Дергались его уши.

А вы - в сине-серой "тюрьме" уже: засажены за работу; для чего-то ему переводите из Ламартина;101 редакция первая, третья, четвертая, пятая; все - им отвергнуто; пятиминутный заход ваш превратился в пятичасовое сидение над переводом; уже два часа ночи, - о господи! - Вдруг пение из "Зимнего странствия"; это - Мари: вы - заслушались: в третьем часу вы, восторженный пением, влюбленный в своего мучителя, вас отпускающего за седьмую версию им редактируемого перевода, тащитесь: ужинать жалким остатком вчерашнего пира (весь заработок за концерт ушел в ужин).

Ко всем был протянут он: за всеми нами следил; посещал наши лекции; силился вникнуть :кто - в чем; привлечь в свой "Дом", дать возможность испробовать свои силы. А - не выходило: он - не понимал нас; и не понимали, зачем пристает и за что он так мучает нас.

Он имел исключительный дар: приневолив к сотрудничеству, садить в лужу друзей и собственнцй "Дом песни", набитый друзьями; имел он способность устраивать неприятности: непроизвольно, конечон; коли мозоль давит ногу, прыжком подлетает с пакетом: скорее, сию же минуту, бегите - к тому-то; и, видя, что вы захромали, смеется усами; и дергает бровь к Тарасевичу:

- "Вы посмотрите, Леон!" И "Леон" - машинально:

- "Лимон", - из-за шахмат: с Мюратом.

Мы все, начиная с Рачинского, переводившего с ловкостью и с трудолюбием тексты программ, - в побегушках, сгибаяся под гениальнейшими парадоксами, преподаваемыми с такой точностью, как исчисление математических функций; профессор Л. А. Тарасевич - еще как посыльный: "Леон, - постарайтесь... Леон - это сделает". Анна Васильевна, его жена, - ученица Олениной, а потом и деятельная сотрудница; Лютер, теперь заслуженный немецкий профессор, - "Се Luther - хаха!". Бывший директор же консерватории, С. И. Танеев, друг П. И. Чайковского и Рубинштейна, писавший свой труд, прогремевший в Европе, единственный, - по контрапункту, - творец "Орестейи"102, под градом его избвиавших софизмов стыдливо, бывало, расплачется смехом, - девицей, с румянцем, потупивши глазки, сидит и посапывает.

А над всеми метается черная тень "Мефистофеля", в синей стене.

Я однпжды - попался: увидевши жест мой в переднюю дернуть (мигрень разыгралась), дразнясь и сутклясь тяжелой, скругленной спиной, две руки свои д'Альгейм уронил мне на плечи; ломая их, бросил в свое сине-серое кресло; и в нос совал схему, тяжелую головоломку, - доламывать лом головы, потому что я с ним согласился: слить слово с движением, автора, интерпретатора, зрителя - в вечную тройку; в одно сочетанье поэзии с музыкой - вовсе не в драме, как Вагнер напутал-де, а - в песне; не в опере, а - на концертной эстраде; недаром проводил он бессонные ночи, вынашивая циклы песен для своей Мари.

Согласился со мной, потому что ранее меня это знал.

И тут же взлетел эластичным каким-то прыжком, всплеснув крыльями серого пледика в синие и сине-серые с точно такою же синею и сине-серою мебелью стены; и взвизгивал, как картавый фантош, изогнувшись размашистым жестом, с поклонами какого-то воспламененного мага:

- "Вот и прекрасно, - окрысясь, схватил за жилетную пуговицу, - рпи открытии "Дома" вы выступите со своею программою песен и с лекцией; скажите то-то и то-то".

И тем же окрысом, с испанским поклоном, с отводом руки, косолапящей лапищи, к длинной певице, сидящей в углу величавою черной вороною, вестницей смерти:

- "Мари - пропоет: то и то-то; потом вы заявите... - стал он грозиться дрожа и шипя на синяво-серявых портьерах, весь серогодовый, сутулый, напоминавший серую ведьму, - заявите, только ритмичесвой прозой, "кресчен-до", на мощныых басах, савэ ву, - то и то-то; и можете даже Мари дать программу: она пропоет вам".

Сутулая, полуседая, усталая умница, кутаясь в пледик, скосясь на Мари детским, идиотическим глазом, как пискнет:

- "Мари - "Лорелею" 103 нам спой".

Тотчас покорно взлетев из угла, длинные руки слагая под черными крыльями шали, вытягивая лебединую шею, запела: и - как!

Разделан в два дня под орех предысчисленным планом; он требовал, чтобы я в лекции импровизировал, в гроб заколачивая; указания сыпались градом: в подробнейших письмах; при встречах, став милым, уютным, какк будто назло, ходил, шмякая туфлями, ставши на цыпочки, перетирая ладони, облизываясь, как на куру которую завтра опустит в свой суп, - с придыханием:

- "Вы не забудьте сказать о Терпандре".

И - лекция, пока Толстой, Сергей Львович, рассеянно в уши нам пальцами перебирал на рояли.

- "И - главное: упомяните Гонкуров, - бросал он в мой обморок: а на кой черт они мне? - Непременно их с Верленом сплетите: он близок Ватто, потому что Мари вам споет Габриэля Форэ: текст Верлена..." - И тут же под ухо: картавым припиской: "О, маске, ларйририрй: бэргамйскэ".

Петровский, Б. С, брат А. С, секретарь "Дома песни", студдентик с портфелем, влетал: в распыхах; и, оттарира-рикавши с ним, возвращался ко мне: "Кстати, помните, что тон Ватто - голубой". Я же думал, что - темно-зеленый.

Все вместе: рулада Толстого, влетанье Бориса Сергеевича и Мюрат, походивший лицом на Мюрата, на наполеоновского (его - родственник, кузен д'Альгейма), - как бред; в довершенье всего вдрывы серых портьер из передней, откуда, бывало, летел на всех вскачь, из дымов, своих собственных, в дыме, дымами дымящий Рачинский.

И, с ним поплясав, на Мари, разрывавшей покорно сафировый глаз на сумруга, д'Альгейм как замурлыкавший барс; и - возвращался: меня дотерзывать:

- "
Страница 91 из 116 Следующая страница