АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 92

Мы вот с Мари и с Ратшински все перерешили: она поет то-то; подскакивает "трохеями" к ней, чтоб она, на "трохеях" привстав, - могла спеть; она кончит - "анапестом"; схватывает, ее опуская на "димируэндо".

- "Я - в ужасе: я не могу".

- "Как? - мне в ухо бородкой, с привзвизгом: - Афиши висят, все билеты распроданы; сделаны по специальным рисункам трибуны "дэмисиркюлэр"?" [Полукруглые]

Над трибунами, видно, работало воображенье "Мерлина" [Древний волшебник 104] (так мы звали его): как закрыть ноги лектору, чтоб дать возможность метаться направо-налево, склоняясь на локоть: направо-налево; и тут курс мелопластики преподавался мне как лектору; и на извозчике в консерваторию (Малый зал) тут же меня отвез: показать, как стояли трибуны - для Мари, - для меня: направо-налево; меж ними, совсем в глубине - инструмент Богословского; стиль - "треугольник", наверное вычерченный ночью им; на эстраде трясясь, он трибуны рукою обхлопывал, пробуя нюхать их; и, шаловливо подмаргивая, толкал: под локоть локтем:

- "Довольны теперь? Сэ шарман: са ира? [Очаровательно, пойдет] А? Не многим честь выпала: с эдакой и за такою трибуной стоять".

Я - чуть не в слезы, - к Петровскому:

- "Нет, - не могу, не могу!"

- "Ну чего тебе стоит, - прочти: ведь никто ничего не поймет".

Наступило пьзорище: 105 зал был набит; вмем хотелось услышать Оленину; и посмеяться над Белым: в роли осла, подревывавшего лучшей тогдашней певице; я с первою, частью кое-как управился, так как Оленина в ней не мешала мне; ну, а во второй, став ослом заревевшим и падая в обморок от своих собственных "тремоло с диминуэндо" (простужен был и - кукарекал), - ужасно певиуе мешал; и смешок, уже переходящий в растущую злобу, бросался из зала; окончив свою жалкую роль, я в уборной дрожал от душившего меня гнева: на Пьера д'Альгейма.

Д'Альгейм, крепкий старый "капрал", развивавший кулак на шеях новобранцев, сутуло склонясь искаженным, болезненно-белым от злости лицом, обдавал в свою очередь меня злобным шипом:

- "Не справились с миссией: вы в день открытия дела всей жизни моей, - и не то улыбался, не то огрызался, сверля, как алмазиками, небольшими глазенками, - дела жизни: внесли - дисгармонию!"

Уши, прижатые к черепу, дергались; верно, сидел эту ночь напролет он с посапом, в своем сером пледике, над табачком "капораль", нервно вскакивая, чтобы всхлипывать с самим собою "саль сэнж" (это - я) и мртать за собою по синей стене свою черную тень: обнищавшего дьявола.

Та же история при выступлении нас, лекторов, долженствующих из символизма "тетраэдр" построить (д'Альгейм - режиссер, марионетки - Рачинский, С. В. Лурье, Брюсов, я); Лурье выступи-тде с темой: идея - из правды природы; или: символизм семитический; но пением "Лорелеи" Шуберта106 Мари опрокинет его, потому что природа - обманна; я же выдвину тезис "арийства"; он - творчество-де мира над миром природы; Мари меня "Атласом" того же Шуберта бьет: "миротворец" наказан-де за держание купола неба на своем темени; Брюсов-де взойдет на трибуну - нас похоронить: символизм и Лурье и мой есть иллюзия: брюсовский символизм - только скепсис; Мари "Шеценгребером" ["Шеценгребер" - вырыватель кладов] Шуберта Брюсова свалит, чтоб слияньем Лурье и меня увенчал: Г. А. Рачинский.

Перед самым началом концерто-беседы В. Брюсов с Лурье отказались читать: по программе д'Альгейма; "тетраэдр" д'Альгейма - распался: Рачинский с "воздравием" выскочил первым; но синтез его я - раздвоил; Лурье, номер третий, расстроил нас всех; Брюсов, скептик, рас-четвертовав, - зарыл наши трупы.

Д'Альгейм стоял где-то в углу за кулисами в черном своем сюртуке, с лицом белым, как смерть; "тайный враг", излив токи астральные в Брюсова, его руками - разрушил концепцию107.

После второй этой пробы слияния слова и музыки всякий себя уважающий лектор бежал от трибуны, которую с таким радушием нам предоставил д'Альгейм; и последней, пискливой попыткой явилось явленье на этой трибуне пробора, берлинского шика, с моноклем в глазу, или... Максимилиана Шика, но - с Глюком в зубах (вечер Глюка).

Программа д'Альгейма: от пошлого "шика" - вверх: к Глюку; а вышло: от Глюка - вниз, к пошшлому "шику"; и - хихикали, шикали в ухо друг другу: "Провал "Дома песни", провал!"

Бедный он!

Говоря о "врагах", он, усталый и пепельно-серый, калясь добела и окрысясь улыбкой, шипел из-за ужина, бывабо, до четырех часов ночи - над рыбинами, над цветами, над фруктами, над головами Оленина (брата, талантливого композитора), художника, С. В. Досекина, С. Л. Толстого, Петровскими (Борисом, Алексеем), Метнера-ми (Николаем, Эмилием), над Тарасевичами (женой, мужем и сыном), над княгиней Кудашевой, графом Стенбок-Фер-мор, над Е. В. Богословским, Рачинским, Энгелем, "петит" [Малютки], иль - над племянницами М. А., бледно-зеленой Наташею и бледно-розовой Асей:108 он мог говорить с кем угодно; и - сколько угодно: умел говорить с лекционным, французским, мелодекламаторским пафосом, аудитории свои вербуя (для этого ж - ужины); "девочка" Ася с улыбкой ребенка, с глазами зелеными, в розовой, шелковой кофточке, из серо-пепельных локонов с грустной улыбкой покачивалась колокольчиком розовым, слушая и не понимая ни слова; и вдруг портсигарик доставши (девчонка, а - курит), из локонов розовый ротик раздвинув, - с "курнем!": в нос Рачинскому - дымом.

Все прочие, бывало, гнутся под тяжестью великолепий, риторик, сплетающих - бич; бывало, - выскочат из-за стола Сергей Львович Толстой, братья Метнеры, Поццо и я, чтоб в передней вскричать: "Ни ногою сюда!" Будут выгнаны "петит", задружившие явно с врагами (мной, Метнером), диким разлетом серяво-синявых портьер, из которых рукав пиджака желто-среого, с пальцем, из рая сих "Ев" изгоняющим, перетрясется манжеткою; и уж невидимый голос, как гоьос Синая, всшипит с призадохами:

- "Аллэ ву з'ан!" [Пошли прочь] Разбегутся отсюда!

И Метнер, предвидевший первым "пассаж" с утекани-ем - кто куда 109 - из Гнездниковского:

- "Что говорю? Посмотрите, как он гримасирует: маг, иссушивший в себе все живое; дух мрака, дух Листа, сплошной декаданс всей латинской культуры; Равель, подновленный Мусоргским!110 Гурман, - с ананаса к капусте полез. Нет, Борис Николаич, - ваш путь не с д'Альгеймами!"

А Соловьев, оторвавши от Метиера, в ухо другое на-журкивает:

- "Знаешь, Боря, д'Альгейм - самый близкий мне ум: ну куда же Иванову до этих блесков!"

В другие минуты - другое Сережа: "Нет, нет, - невозможно с д'Альгеймами; они - тончайший душевный соблазн в нашей жизни".

Петровский на это:

- "Беру их такими, какие они: с из капризами, с неразберихою; ведь разбиваться о жизнь - тема их жизни; удар в стену лбом до высечения искры из глаз есть источник - единственный - их вдохновении!"111

Мария Алексеевна, бывало, немотствует за ужином: строгая, очень худая, с открытою грудью, пригубливая свой рейнвейн, разблещается на мужа сафировыми неземными глазами, чтоб осуществить, что прикажет: "Сияй же, указывай путь, веди к недоступному счастью... И сердце утонет в восторге - при виде тебя", - говорит ее взгляд; оправляет сияющее свое платье, играя стеблистою розой, ей брошенной часа два назад среди криков "бис"; белая, вся кружечная, сквозная шаль дышит едва; с ней рядом Наьаша Тургенева, тонкая, бледная барышня, с великолепно-испуганнфми, протаращенно-злыми глазами, с каштановыми волосами и с личиком ангельским, впрочем, - уже ироническим; копия юной дельфийской Сибиллы: Сикстинской капеллы! 112

Петровский мне шепчет:

- "Наташа - смотри: удивительная по размаху; Раскольников в юбке!"

Сережа, меня оторвав от Петровского, громко:

- "Наташа - есть ведьмочка... Сам Петр Иваныч боится ее".

- "Ты, Сережа, - совсем не туда!"

- "Позволь, - знаю я, что говорю: я не "мальчик" Сережа, которого можно учить!"

Почва - взрывчата; все в "Доме песни" над "безлною" ходят; уходят с "пиров" восхищенно-разгромленные.

- "Апельсин", - в совершенном растере бросает, за шапку хватаясь, профессор бактериологии Л. А. Тарасевич.



БЕЗУМЕЦ



Д'Альгеймов весьма уважали; все ахали, слушая пенье Олениной; не поддержал же - никто!

М. Оленину на словах похваливали "Щукины"; но никто из них и пальцем не пошевелил, чтобы поддержать материально великолепное предприятие; д'Альгеймы годы выбивались из сил, чтобы наладить кое-как дела "Дома песни", который существовал, кажется, на взносы членов да на выручку с концертов; сколько раз д'Альгеймы при попытках обратитьсф за денежной помощью получали отказ в то время, когда на пустяки жертвовалисьт ысячи: денежные тузы точно мстили за презрение к деньгам д'Альгейма; тэо презрение точно страшило, озлобленный д'Альгейм их точно дразнил, выбрасывая свой последний грош в носы толстосумам на общее дело; мгновение, каждое, П. И. д'Альгейм сознавал как ужасное рабство у капитала; он неосмысленно силился его отрицать: "презреньем" к монете; "Щукину" ж воспринимали весь д'альгеймовский быт - оплеухой себе113.

Петр Иванович ждал, что "Цирцея", Мари, - свинью претворит в херувима; "Цирцея" ж, мпфическая, людей свиньями делала, не сотворяя обратного114.

Передавали мне: видели "Цирцею" в ужасный для нее момент, с ней столкнувшись в передней одной из... (по слову д'Альгейма) "скотин"; шляпа - черная, черные перья; такое же платье; такие ж перчатки; она проносила свой остов, повесив вороний заомтренный нос - с оскорбленным насупом; увидев очевидца, сгорбив плечи, едва кивнув, вдруг стала ярко-малиновая, потому что ему ведом

был корень ее появленья в совсем неожиданном месте; д'Альгеймы сидели без денег; программа концерта повисла; а билеты заказывать не на что; гордой, ей, слезы глотая, пришлось-таки кляняить115.

В д'Альгейме сверкал неутомимый протест против экономического и политического гнета; и - тем сильнее, чем менее он осознавал причины гнета; протест стихийно в нем разыгрался: и в дни всеобщей забастовки в октябре 1905 года, и в д
Страница 92 из 116 Следующая страница