АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 93

ни декабрьского восстания в Москве (того же года), средь роя притворных сочувствий рабочему классу он быб весь - жест сочувствия до готовности выйти на баррикаду. П. И. бегал среди баррикад, приседая под пулями, дико болея за участь восставших районов, таская под пули своих обожаемых "ньесс" [Племянниц].

А позднее не раз из-под "рыцарской" маски - "товарищ" вставал: помню - предупреждал меня: "Этот Д., вас зовущий ему оппонировать, - агент охранки". И - "заезжий француз" рыскал всюду и сведения собирал, чтобы Д. уличить.

Ко мне он являлся в минуту, когда материально страдал я; шипел, шумел, исходя демонстрациями, - неумелыми, жаркими.

В необходимоси выудить тысячу для дописанья романа и чтобы А. А. могла кончить гравюрный класс в Брюсселе, я изнемог (это было в 1912) 116.

- "Как, как?"

- "Достал".

- "Сколько?" - он оскаблялся не то огрызался; и дергались уши, прижатые к черепу.

- "Тысячу; только - в рассрочку: по двести рублей, в счет написанной книги..."

- "Как, как? - дико пырскала тень "Мефистофеля", крыльями пледа на синих обоях: - в месяц - вам двести? Двоим? Стол, квартира, - я Брюссель-то знаю, пожалуй, и хватит, но - без табаку и концертов. О, сосчитали! Табак и концерт - позабыл!"

И вдруг он, подставивши спрну, затрясся, как серая ведьма:

- "Мэ, мэ - экутэ, Леон" [Но слушайте, Леон], - крысясь, с поклоном к профессору Л. А. Тарасевичу; и, хватая за руку, прилипнул к лицу моему своей серо-бледной, уставшей, моргавшей щекой:

- "Обязуюсь, что тысячу - вам достану: но - с условием: вы приглашаете... X... и Y... с вами отужинать", - перетирал руки он, став на цыпочки; и вдруг пдо локоть:

- "В "Славянском базаре". И шмякал вокруг:

- "Вы тогда обратитесь ко мне; я сумею вам ужин такой заказать, с виду скромный, чтоб с чаем ровнехонько стоил он тысячу; вы - угощаете; вы - расточаете X. комплименты; вам счет подают; вы - небрежно бросаете перед носами их, - и представлял, как бросаю я тысячу, - мэ, савэ ву, даже не поглядев на бумажку, рассказывая анекдот: я придумаю... Бросите тысячу, - я достану, - которую они пять месяцев будут выплачивать вам: на прожитие, но - без табаку... А? Скажите: заботятся об экономии вашей!"

Я - угомонять, чтобы он не забегал по городу для отыскания "нравоучительной" тысячи117.

Он же, скосясь на меня умилительным, детским, моргающим глазом, пищал, шипел, как сутуло трясущаяся марионетка;118

- "О, ради меня, - натяните им нос! Пусть тысчонкой в рассрочку оплатят они вам ваш же ужин".

Довольный нелепой затеей, обшмякивал комнату, вытянувши кругловатую голову, перетирая лукаво дрожащие руки.

Он опытом жизни показывал, что деньги - пыль, пе-рестрадывая этот опыт; и "опыт" ему119 - не прощали.

- "Жуон!" [Будем играть] - взвизгивал он в самые жесткие минуты нужды; и - закатывал ужин друзьям, равный месячному, трудовому, кровавому поту: его и Мари.

Мари - шла на это безумие: с гордым величием120, вставши над черствою коркою хлеба, взметнувши руками свою белоснежнуд шаль; и - в который раз - пела:



Веди к недоступному счастью

Того, кто надежды не знпл!

И сердце утонет в восторге -

При виде тебя!121



Она пнла - ему!

Однажды сижу без гроша; полночь; вдруг - резкий звонок: П. д'Альгейм из передней в распахнутой шубе, забыв шапку снять, падает мне на плечи, как кондор на курицу:

- "Мне, - шипит в ухо он, - необходимо, чтоб к утру был текст перевода; я - промучаю вас до утра; я вас отрываю: вы - работаете; но это - не задаром: сто рублей - хотите?"

- "Очень охотно... Но - деньги при чем?"

Он же - в ярость: как? Я оскорбляю его? Он - не Щукин, чтоб нос утирать благородством ему я посмел; он - ремесленник, честный: к такому же, как он, труженику обратился.

- "Сдеру с вас семь шкур; я - заранее предупреждаю; конечно, - оплата ничтожна". - Меж нами сказать, не ничтожна: за всю книгу "Возврат" получил же я сто; а тут - маленький текст.

- "Не зарежьте меня", - уволакивал он меня из дому; и мы ночью в "Дом песни" неслись: по Арбату.

Томил, баковал, зачеркнул пять редакций; сндьмую за утренним кофе проверили: сто рублей - меня выручили.

Я позднее уже узнал стороной, что и он ужасно нуждался, без денег сидел - в то именно время, перевод, им придуманный, был ему - почти ни к чему: утонченнейшая деликатность; меня выручая, мне ж кланялся: де выручаю его; но требовал , чтоб поступали и с ним - так же.

Шипели:

- "Д'Алгьеймы не платят долгов!" Замечательно: Эллис, годами не евший, делившийся с каждым последней копейкой, стал "вором" у хапавших золото за свои строчки Лоло; а певица, которая нас обучала Мусоргскому, Глюку, Гретри, циклам Шуберта, Вольфу, которая нас угощала двойной концертной программой, чтоб третий концерт начать, "бисовой", - на протяжении пятнадцати лет (что равняется десяткам тысяч, в подарок ей брошенным), - не заплативши кому-то там долг, может быть, П. И. отданный мне (сто рублей), оказалася с Элли-сом рядом: в ворах... у... Щукиых!

- "Вы послушайте, - вы мне должны сто рублей". Вижу жест П. И. - на обращенье подобного рода:

- "Саль сэнж, - не отщам".

Бился в стены вполне сумасшедший этот "Рлланд", полагая, что борется с мавром:122 мавр - Щукин.

Д'альгеймовский дом мне казался торчавшею крепостью в скалах французского берега: над срарым Рейном, на том берегу, немецком, окошко в окошко, торчала немецкая крепость: "дом" Метнеров; "Рейн" - Гнездниковский переулок; из окон квартиры д'Альгейм рогом звал братьев Метнеров: биться; и Метнер, Эмилий, - мечом опоясывался.

За углом, на Тверской, - начиналось нашествие "гуннов": фланеров, плевавших цинично на обе фортеции; дикий Аттила в кофейне Филиппова оргии правил оранжевою бородкой Алексанра Койранского, там заседавшего, произрастаньем по способу "змей фараоновых" (опыт химический) из грязноватого сора окурочного... Коже-баткина.

"Мавр" появлялся вблизи "Дома песни", поддразнивая двухсоттысячным даром Челаанову: на "Институт"; он являлся в гостиные этого же околотка; он, чуть заикаясь, рассказывал Конюсам, что, мол, Матисс - зажился у него: пькт шампанское, ест осетрины и хвалит иконы; 123 не хо-чет-де ехать в Париж; всех в "Эстетике" очаровал бородою оранжевой, гладким пробором, пенснэ.

"Мавр" - твердеющий, чернобородый, но седоволосый, напучивший губы кровавые, Щукин: с виду любезен, на пнрвый взгляд - не глуп, разговорчив; в общении даже прост, даже... афористичен:

- "Сезанн, - это кк... кк... кк... корочка черног охлеба... пп... после... мм-ороженного".

Тут же:

- "Дд... дд... дд... дд-авить: конкурентов".

Давя, как клопов, их, кидал в Персию ситцы свои, переходил он в разговоре от ее... Сезанна к... вв... вв... вв... Ван-Гогу; натура "широкая", говорят, что картину Матисса, выписанную им себе, сам же он у себя подмалевал (и Ма-тисс-де сделал вид, что этого не заметил); цветисто рассказывал он, как на ослах ездил он на Синай, как стоял перед Сфинксом, в гг... гг... гг... глаза божеству заглянув.

Близость этого "мавра" мешала д'Альгейму; и слышалось: ночи и дни:

- "Се Сстшиуккмн".

Разрываясь проектами, деньги последние на них ухлопывал; одно время стал как родной; его "петит" [Маленькие] - стали наши; путь жизни связал меня одно время с Асей Тургеневой, его племянницей; с Наташею - П. 124, помню: в синем пространстве росла наша близость; я в синее кресло садился, в котором д'Альгейм меня мучил; Ася рисовала

Меня; а д'Альгеймы - скрывались; порой Петр Иваныч высовывал нос с табачком "капораль"; и, сутуло и кряжисто крадясь, пищал:

- "Не мешаю?"

Порою мы, тогда еще молодежь, улепетывали, чтоб остаться без "старших", в квартиу Наташи Тургеневой (напротив); д'Альгеймы - ловили с поличным, затевая игру в кошки-мышки; однажды, когда благодушествовали мы одни, сев калачиком на мягком ковре, - звонок; и - голос Марии Алексеевны...

- "Тант Мари!" [Тетя Маруся]

Дверь - расхлопнулась; Мария же Алексеевна будто бы с гневным, полусатирическим видом из двери свой вздернула нос:

- "Вот!.."

- "Сидят!.."

- "Дураки!"

И, захлопнувши дверь125, удалилась торжественно.

Вскоре с д'Альгеймом имел разговор о поездке в Италию126 с "петит"; тот отъезд с точки зрения нравов мещан - сумасбродство; таков же отъезд Н. с П.

- "Бедные девочки", - злобно шипели одни.

- "Дрянь девчонки, - скрутили болванов", - шипели другие127.

Д'Альгейма "побег" занимал: романтично!

Он проклял нас совсем не за то: когда Ася уехала в Брюссель, а я отказался читать в "Доме песни" курс лекций, то полетели крикливые письма племяннице: я-де - "враг" .

Год он страдал, не видаясь с "петит"; и дал знак наконец, чтобы я, П., Н., А. появились в концерт М. А.; в антракте - сутулый, заискивающий, перепуганный, к нам он подкрался: побитой собакою; голосом старенькой девочки пискнул просительно, глазом помаргива:я

-" Бон суар!" [Добрый вечер]

И мы вновь явились в серявые пространства квартиры, но уж - другой, тарасевической, где д'Альгеймы тогда теснились, где тот же Сергей Казимирович Мюрат с лицом наполеонского Мюрата, женившийся на Рукавишниковой (сестре И. С, покойного поэта), фыркал из шахмат с Петровским, где, лопасть портьеры взорвав, с тарарахами вскачь проносился Рачинский: в дымах: из-за дыма:

- "Достойно есть, яко воистину... Присноблажен-ная - паф-паф - Мария: дас эвих - паф - вайблихе цит унс хинан" [Вечно женственное нас влечет 129].

И - паф-паф - несся: дальше.

- "Стакан!" - возвещал профессор Тарасевич: в рассеянности.

Еще год; и - Буа-ле-Руа:130 севший в зелень французский поселок, вблизи Фонтенебльского леса, в котором - гадюки; серявенький дом с черепитчатой крышею; сад с огородиком; здесь я с д'Альгеймами жил; у них жил мосье Питт, певавший народные песни, - большой, краснощекий и чернобородый француз, друг писателя По
Страница 93 из 116 Следующая страница