АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 94

ля Клоделя; "Диди" наезжала: отец ее, лондонец, бритт, тридцать пять лет - во фраке ходил: по салонам; нажив себе сплин, чтоб бежать такой жизни, однажды он, став на карачках пред леди и лордами, на четвереньках - в переднюю, на пароход; и - в Париж.

Так покончил он с Англией, ставши художником; трубку раскуривал с П. И. д'Альгеймом; до смерти дружил с ним.

В те дни, когда мы поселились в поселке, д'Альгейм пела в Лондоне; с невероятным успехом; ее удостаивали чести сеть пред королевской фамилией, - в "Мюзик-холле", меж клоунами, потому что король на концерт - не ходил; песню Шумана между двух клоунов выдержать мог еще он; а цикла песен - не мог; д'Альгейм наотрез отказалвсь от "чести" петь в "Мюзик-холле" перед королевской фамилией; сбор поступал престарелым... - вы думаете, инвалидам труда?

Нет, - коням!

Это - факт; и д'Альгейм, когда ей выдвигали почтенную миссию вечера, тотчас крупную сумму пожертвовала... "престарелым коням", удивив англичан, не привыкших к тому, чтоб им нос утирали... долларами: но это - в духе д'Альгеймов.

Петр Ивпныч, изгоев, нас (мы с А. А. разорвали тогда с друзьями московскими) встретил, открывши объятия: с уютом, с сердечпостью; шмякая туфлями, ходил на цыпочках около нас. А М. А. облеклась в балахоник; в переднике с утра до ночи сидела на корточках в сине-зеленой капусте, выпалывая свои гряды; я ею любовался, когда у колодца она с величавою ясностью мыла свои расцарапанные, перепачканные землей руки; работала в поте лица, выгибая дугою костлявую спину, и с нами болтала средь маков пылающих.

Когда, прорвавшись в Москву из Швейцарии131, сквозь гром войны, я явился к д'Альгеймам в Москве, М. А. - встретила с криком:

- "Как?.. Ася осталась, когда... вас... призвали? Как?" Петр же Иваныч меня напугал.

Он сидел, провисая широким атласным халатом мышиного цвета с пурпуровыми отворотами, - с бледным, разбрюзгшим лицом; ярко-красный атласный и косо надетый берет неприятно кричал с головы, выявляя опух его тиком ходившей щеки и зеленый провал, из которого светом пылал на меня бриллиантовый глаз; он н то улыбнулся, не то огрызнулся, царапая воздух усами; задергались уши, когда, ухватяся рукой за качалку, припав головою в берете к коленям, он взвизгнул:

- "Сэ ву?" [Это - вы?]

Пурпуровой кистью халата взмахнул, шебурша повисающими широяайшими складками, слишком стремительным для его возраста жестом вскочив; приседая в глубоком, придворном, испанском поклоне, с отводом большой косолапой руки, опрокинул в меня ураганные домыслы; и поразило шипящее бешенство речи его, кипятка, выпускаемого из открытого крана; лился без удержу; жестикуляция точно на сцене: расклоны с отставом руки и ноги, с перегибом сутулого корпуса; он - заскандировал: точно поэму читал мне.

А кровавого цвета берет, расклочившийся на голове, придавал его "пентю" зловещее что-то: не то - страстный маг, а не то - полоумный архангел.

Об Асе - ни слова

- "Да, да, - неудавшийся Лист: обезьяна в сутане". Я внутренне вздрогнул, взглянув на М. А.; в складке, резавшей лоб, и в морщинке у губ продрожало - обиженно, гордо:

- "Я знаю, что знаю: но я - не скажу".

Тарасевичей - не было; не было Г. А. Рачинского; даже Сергей Казимирыч Мюрат, постоянно вращавшийся около, блистал отсутствием; в чине сержанта, не маршала, он воевал: под Парижем.

Д'Альгеймы сидели в России в 1920 году: до зимы; и П. И. написал ворох великолепных стихов; вдохновеньем хлестал, как из бочки, которой дно выбито; еще в Норвегии, где выступала М. А., он ораторствовал.

В Париже открылось, что он - сумасшедший.



МУТЬ



Конец года132 для меня - как муть: во всех смыслах.

Контраст неожиданный с 901 годом; тогда я бросался, как с берега, в воды, унесшие прочь от того, в чем я жил; от предмета, упавшего в воду, круг четкий бежит; так граница меж новым и старым бежала; внутри круга - четко; вне - хаос. Круг ширился; люди вступали в него; расслоились заданья в деленьях "кружков": на "кружки"; рост заднаий (заданье в заданьи) - как кольца, одно за другим расширявшиеся на воде; в их градации грани утрачивались между старым и новым.

Со всех сторон перли к нам, к новым, вчерашние люди; и даже люди - от третьего дня.

Борис Фохт как попутчик - в одном; а Флоренский - попутчик в другом; так казалось мне; но пути их, скреща-ясь с моим лишь в моменте, - уже расходились: в последующем; все моменты прямой линии жизни теперь были мне скрещеньями, противоборствами, тактиками согласования, а не простыми "да" иль "нет"; Эллис - резкий раздвои; Г. Рачинский - столпосотрясение, стиравшее четкость в согласиях и несогласиях; В. В. Владимиров в этот период - меня раздражающее самодушие; "астров-ский" гомон - растаск интересов; "весовская" четкость - служение форме.

В мире ж мысли я был одинок.

В мире чувства скликался я с С. М. Соловьевым, Петровским и Блоком, а не в идеологии; Блок - идеологическая "меледа"; Соловьев - был еще становлением (он в те месяцы - первокурсник) ;133 Петровский - был зажат в кулачок от щмеящих усилий вчерашнюю перноценку - переоцениыать; он - молчал; он скаался - позднее; он был мне как брат милосердия, а не как идейный союзник в то время.

С Ивановым, с Брюсовым - было мало сердечности: в Брюсове даже - "ненависть"; с первым - таимая "пря" (она вспыхнула вскоре);134 Волошин, Бальмонт - не субъекты общенья: объекты разгляда; не знал еще, кто -

Сологуб; Метнер мог бы мне быть сочетанием сердца с идеями, - да жил в Нижнем он: корресптндент, - не со-переживатель. Сердечность была только с Блоком да с Гиппиус: в письмах; последняя меня звала, как и Блоки, - "узнаться"135.

Треск лозунгов, мельки кружков, - человек жив не этим: я к ласке тянулся; жилось-то мне холодно: и нела-дица с Брюсовым, и неприятности с Н ***; собирался все махнуть в Петербург, откликпясь на сердечные зовы, совсем не теории; призрак человечности на краткое время спаял меня с петербуржцами.

Воли я волил; "новаторы" издали виднелись мне героически; ближе - д'Альгеймы и Брюсов предстали: в страстях, в слепоте. Волил я сочетанья способностей, видя конкрет только в нем; а - наблюдались: орлипые мысли на... рачьих ногах, или - стопа мамонта при... курьем мозге, или пылание чувственное (Эллис, Н ***), погашающее разуменье; сам я с "пылкостей" начал; а пришел к семинарию: одолевания логики; контуры нового быта, ломаемые социальными рамками общества, вновь наводили на мысли о соотношении личности и коллектива: я видел, что личность - гниет; выхода ж в те дни искал - в самосознании; и - полагал: индивидуальное "я" расширяемо лишь тогда, когда оно в коллективе; и даже: я в те дни полагал, что сфера выявления индивидуальности - община, но непременно противопоставленная государству; моя молодость прошла под знаком отрицания государственности; всякая государственность виделась мне тюрьмою в 19055 году.

Мои два задания: самопознание - раз; социальная грамота - два; и отсюда - две линии моих вопросов: в чем путь социальный, в чем внутренний? Уже чеканился лозунг: идя от себя, повернись на себя; корень "я" - в "мы"; но "мы" - нам загадано; сделай его, и ты сделаешь "я".

В своем малом отрывке "Место анархических теорий" я скоро пишу: "Индивидуализм, иссякающий в собственных истоках, надо преодолеть... Мы переживаем... разочарование как в индивидуализме, так и в самоновейших коллективистических и мистико-анархических теориях... Мы выстрадали себе право на осторожность... Ведь мы одни из первых индивидуалистов стали сознавать узость индивидуализма" ["Арабески", 280, 1906 год 136].

Под узостью индивидуализма я разумел в 1905 году "персонализм", который казался мне суррогатом индивидуализма; под "индивидуализмом" же разумел я нечто, отличное от личности; индивидуальное "я" виделось мне в те дни комплексом переживаний, подобным комплексу людей в общине; но к идеям Кропоткина я был враждебен; и я писал в 1906 году, что теоретики анархизма, подобно Кропоткину, "обезоруживают себя перед социал-демократпей, отношение к социал-демократии бросает современных анархистов в объятия буржуа" ["Арабесик", 278 137].

Я срараюсь отмежеваться от перснализма, от новой соборности, выдвинутой мистическим анархизмом от анархизма Кропоткина, от государственности: "Горьким опытом мы убедились в пустоте преодоления того истинного, что получилр в наследство от... Гете... Индивидуализм... цитадель, которую не следует преодолевать преждевремено... Но еще более... претят... выкрики о свободе искусства..." [Там же, 280 - 281 138]

Эта апелляция к индивидуализму, недостаточность и даже изжиточность которого мною была осознана, бцла в те дни одним из средств подчеркнуть пустоту тщений модернистов-соборников, упрекавших нас в устарелости и под соборностью проповедовавших нечто, казавшееся нам невразумительным; моя тактика была: бить новых со-борников с тылу тем, что ничего путного они не создали в искусстве после Ибсена; и бить их с фланга тем, что ни о каком преодолении социализма у них речи не может быть.

Разочарование в коммуне "новаторов" - мой шаг на "Весы", от которых я до 1906 года стоял дальше; меня сблизила с редакцией полемика с "новой соборностью"; но я же писал: мы - "не пришли к выводу, что надо остаться с индивидуализмом" [Там же, 280 139]. Отказ от вчерашних утопий, разбитых сплошной социальной бездарностью нас, меня сильно дручил.

Из отдаления 1904 год мне видится очень мрачным: он мне стоит как антитеза 1901 года; я неспроста охарактеризовал 1901 - 1902 годы годами "зари"; в те годы мне все удавалось; я чувствовал под собой почву; я жил расширенными интересами; с 1904 года до самого конца 1908 я чувствовал, что почва из-под ног ускользает; широта игтересов выбила меня окончательно на четыре года из линии искусства; я мало работал творчески; все время отнимало общение с людьми, многочасовые разговоры, чтение теоретических сочинений, вразброс, - с недочитанными хвостиками: не поспеть же всюду! Ведь я стал студентом-фил
Страница 94 из 116 Следующая страница