АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 95

ологом, вынужденным вместе с занятием философией, которое заострилось для меня изучением Канта и неокантианской литературы, все ж для зачетов возобновить занятия латынью, греческим, мне постылой русской историей; чтоб активно присутствовать на семинарии по Платону у Сергея Трубецкого, которому я обещал реферат, взяв темой еоо один из диалогов, надо было подчитывать специаьно источники; и на письменном моем столе появилпсь развернутые томики Альфреда Фуллье, посвященные Платону140, с повсюду воткнутыми бумажными хвостиками для отметки нужных мне справочных мест; должен сказать, что развернутые страницы этих томиков покрывались пылью, потому что не было времени: каждый вечер - собрания у кого-нибудь, очередная рецензия или стаоья в "Весы", написанная наспех; анконец: история древней философии мало интересовала меня в те годы: я больше влекся к вопросам теории знания и методологии; и поскольку воздух философствующей молодежи моего круга в это время - Кант и Коген с его школой, пытавшейся обосновать методологию точного знания, то приходилось главную массу времени тратить на изучение Канта (чтение с комментарием Карла Штанге) 141, Риля, Риккер-та; воля свое идейное самоопределение, я хотел написать во что бы то ни стало философский кирпич под заглавием "Теория символизма", вместе с досадливыым чувством, что я еще не умею ответить в гносеологических терминах на резкое отрицание всей мной поволенной теоретической линии со стороны схоластиков от философского папы Ко-гена, превративших логику в приемы японской гимнастики, в "Джиу-Джицу" какую-то, - все вместе взятое определило мое решение, в годах сказавшееся как крупный промах; решение заключалось в том, что я должен был до времени затушевать свое резкое несогласие со школой Канта, чтобы, пойдя на выучку к кантианцам, овладеть всеми фокусами кантианской методологии; и этими ж фокусами взорвать: кантианцев; таким необдуманным шагом я себя на года обрек быть каким-то минреом: вести подкоп под книжны йшкаф сухих и бесполезных трактатов, которые я должен был осилить: труд, едва ли одолимый и для профессора философии; где же мне, художнику слова, уже затащенному Брюсовым в публицистику "Весов" (с обязанностью выступать во всех драках за новое искусство), - где же мне было справиться с задачей, непосрльной и спецам? Московские кантианцы уже и тогда разделилися на две фракции: на сторонников "наукообразной" линии Когена и на философов культуры от Генриха Риккерта (школа Марбурга, школа Фрейбурга); риккертианцы не знплись с когенианцами; риккертианец Рубинштейн мало водился с представителями марбургской школы; риккер-тианца Богдана Кистяковского еще не было в Москве; лишь в 1909 году явились активные пионеры от Риккерта: молодой Ф. А. Степпун, юный С. И. Гессен. Я же, сосредоточившись на "Предмете познания" и на "Границах естественнонаучного обоазования понятий" (сочинения Риккерта) 142, ходил, так сказать, брать урок к марбуржцу, Борису Фохту; создавались и тут, на малом участке поволенного мной фронта, максимальные трудности: выслушивать Фохта, проверять его замечания чтением Риккента про себя; и одновременно знать: и Кант, и Риккерт, и Ко-ген - философы совершенно чуждые мне; они, так сказать, - фермопильское ущеьле, которое когда-нибудь мне надо взять приступом, чтобы, выйдя из этих теснин, строить собственную философию.

Друзья-"аргонавты", разделяя со мной критику Канта, не понимали моих усилий: для критики "Критики" вообразить картину мира по "критике"; тут против меня вооружились: и Эллис, и старый пестун моих стремлений Рачинский, тащивший меня к образованию с ним вместе религиозно-философского общества.

Я, как нарочно, создавал себе максимум путаницы, не учитывая времени, сил, условий работы и нервов; ибо я превратил наскок свой на Канта в прохождение сквозь него в годах, в какое-то систематическое превращение кантианских терминов в антиккнтианские, так что позднее, когда Шпет дразнил меня, что я ношу кантианский фрак для приличия, то профессор Кистяковский, Богдан, в то же время поздравлял меня с успешным одолепием семинария по Риккерту; полемисты ж из "Золотого руна" (Тастевен, Вячеслав Иванов и другие) кричали громко: Андрей Белый подменил-де сам символизм философией Риккерта.

В 1904 году я окончательно запутался в своей философской тактике; эта "тактика" позднее сказалась и в отказе написать теорию символизма.

Но филосрфия еще с полбеды; одновременно: замысливши в своей будущей книге пересммотреть историю религиозной символики, я изо всех сил залезал в кружки спорящих религиозных философов, отзываяст на их споры: по-своему; в эту же злосчастную осень я особенно часто видался со Свентицким, Эрном, Флоренским, выслушивал религиозно-философские эскапады Рачинского, благопресности П. И. Астрова и других; а с 1905 года, попав в Петербург, я на несколько лет окончательно запутался в кружке Мережковского. Религиозные философы не выносили моей "кантианской" закваски, которая была не закваскою, а терминологическим добровольным ярмом: для взрывания изнутри позиций Канта; философы же от Канта воротили носы и от моего "религиозно-философского жаргона", и от символизма; а соратники по "Весам" - Брюсов, Балтрушайтис, Поляков, Бальмонт - глядели на мои интересы как на "игры на стороне" Андрея Белого, отвлекшие его от прямых обязанностей: писать статьи, закручивать залихватские афоризмы, появляться на боях символистов с несимволистами и писать полемические заметки против всех литературрых направлений, кроме нашего "московского", "весовского"; если принять во внимание, что уже появился д'Альгейм со своим покушением нас всех анонсировать в будущий "Дом песни", то читатель поймет: положение мое было нелегким.

Путаница создавалась ужасная; путаница даже и не идей, а хотя бы людей, кружков, часов, дней, роганизации порядка обязанностей, с которыми бы и трехжильный "мужик", силач мысли и воли, не справился бы; люди кружков, не понимая моего отрицания кружковщины, моего задоха в каждом отдельно взятом кружке, не понимали и моего уже "понимания", что им и не объяснить подлинного мотива временной моей работы с каждым; в этой атмосфере и друзья становились как не друзья; и идейные противники становились как не противники; антиномии стали опять осью моей жизни; и хотя я поволил преодоление их, но преодоление это виделось теперь в веренице лишь лет, а не - с налету; юношеский "налет" 1901 года на все области культуры окончился тяжким охом и стоном разбитого авиатора, который лишь к 1909 году стал медленно оправляться от идеологических увечий, себе самому нанесенных в 1904 году.

Главная же антиномия была антиномией между личной жизнью и жизнью в идеях; именно в этом злосчастном году рухнула надежда моя гармонизировать свою жизнь; "творец" собственной жизни оказался банкротом в инциденте с Н ***, поставившем меня лицом к лицу с Брюсо-вым, покровителем моих литературных стремлений, наставником в области стиля, идейным союзником на фронте борьбы символистов с академическою рутиной; черная кошка, пробежавшая между нами в 1903 - 1904 - 1905 годах, разрослась в 1904 году просто в "черную пантеру" какую-то; если принять во внимание, что осенью 1904 года Брюсов меня ревновал к Н ***, а в начале 1905 года вызвал на дуэль, то можно сабе представить, как чувствовал себя я в "Весах", оставаясь с Брюсовым с глазу на глаз и не глядя ему в глаза; мы оба, как умели, превозмогали себя для общего дела: работы в "Весах", ведь нас крыли в газетах, в журналах, в "Литературно-художественном кружке"; и я должен сказать: мы оба перешагнули через личную вражду, порой даже ненависть - там, где дело касалось одинаково нам дорогой судьбы литературного течения: под флагом символизма; и в дни, когда Брюсов слал мне стихи с угрозой пустить в меня "стрелу", и в дни, когда я ему отвечал стихами со строчками "копье мне - молнья, солнцее - щит"143, и в дни, когда он вызывал меня на дуэль, - со стороны казалось: все символисты - одно, а Белый - верный Личарда своего учителя, Валерия Брюсова.

С Брюсовым дело обстояло тем трудней для меня, что Эллис, возмущенный убийственным разносом его переводов Бодлера, напечатанным в "Весах"144, грозился при встрече побить Брюсова, а меня упрекал за то, что я допустил выход рецензии Брюсова (увы, - Брюсов был прав); 145 и Эллис, и Брюсов постоянно бывали у меня; и надо было держать ухо востро, чтобы не произошла случайная встреча их у меня и чтобы не случилось чего-нибудь непоправимого.

Эллис в эту пору выступает передо мной окончательно в своей роли "бывшего марксиста"; хотя и не марксист, он в атмосфере нарастающих гулов революции, сотрясающих все наши порядки дня, планы, литературно-философские здания, все чаще и чаще с видом ментора бракует жалкие социально-политические высказывания, раздающиеся вокруг нас, и, выявляясь в поступках как анархист-максималист, то приносит мне "Капитал", то советует ознакомиться с "Историей социла-демократии" (три тома Меринга), которую я и одолеваю, но уже позднее146.

Здесь опять повторю: я описываю Эллиса в истории моих увлечнеий социал-демократической литературой того времени; я не рисую "бывшего" марксиста ни марксистом, ни "бывшим"; но ведь я стал встречаться с настоящими марксистами лишь поздней: с 1906 года; а этот том посвящен лишь событиям, обнимающим 1905 год (и то - до лета); стало быть: было б насилием с моей стороны утверждать, что я относился скептически к Эллису как к "бывшему" марксисту; что он не марксист - было ясно; что и в прошлом он "не марксист", этого я не мог видеть еще; и всерьез принимал за "марксистскую" его чеканку моих мыслей по социологии, которые вспыхнули стихийно, неорганизованно, не по плану, а под давлением нараставших событий, когда разобраться в ниъ стало жизненной необходимостью; лишь осенью 1905 года я, бросив все, "ревлюционно" метался по московским улицам, силясь примкнуть к движению до осени 1905 года, самый 1905 год воспринимался лишь в чувстве негодования: сквозь дым кружков, длящихся общений, личных драм и круга чтений; события, разыгравшиеся вокруг, читались мною и криво, и
Страница 95 из 116 Следующая страница