АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 96

предвзято. Читатель, для меня 1905 год стал тем, чем он был, лишь с момента, когда я голосовал за закрытие университета и превращение его в революционную трибуну; это было в сентябре 1905 года. События же января воспиинялись как удар, на который я ответил вскриком негодования; они оформились в сознании: к осени.

Но с осени 1905 года и я, и Брюсов, и Эллис, и Петровский, и все, меня окружавшие, вдруг понеслись влево; зарятия кружков продолжались, длились те же общения, те же личные драмы заполняли сознание; но почва, на которой встречались мы, нас несла механисески от средних, безразличных, пугающихся к тогдашним крайним левым; в 1904 году мы еще могли "преть" с Астровыми; осенью 1905 года все круто порвалось между мной, большинством "аргонавтов" и ими; когда я приехал в Петербург в 1905 году, Мережковский "левою" своей болтовней импонировал, а через два месяца в линии политических устремлений между нами оказалась трещина; сочувствия мои стихийно развивались в сторону социал-демократов; он же где-то запутался между Струве и... эсерствующими.

Я говою, что меня "несло", потому что круг чтения, самообразование (по Бебелю, Каутскому, Штаммлеру, Мерингу, отчасти Марксу, вперемежку с разными историями капитализма вроде "Истории" Вернера Зомбарта ) длилось весь 1905 и 1906 год; но воспоминания эти вместе с воспоминаниями об общении с Жоресом, личность которого поразила меня, - тема второго тома "Начала века", который я напишу, если на него будет спрос.

В конце 1904 года я застаю себя в отчаянных спорах с Рачинским, с Астровым; я начинаю стрелять в них "марксистскими" цитатами (может, и "псевдо"-марксистскими); "Хозяйство и право" Штаммлера148 отвечает линии моих интересов (интересу к Канту, интересу к социологии); книгу, конечно, мне рекомендовал "бывший" марксист; в эти месяцы впопыхах, наспех, откладываются мои переходные взгляды на общество, которые отразились в статьях, наспех писанных, два года спустя лишь; привожу из них нескколько цитат не потому, что стою за них, а для показа сырья, характеризующего мои переходные взгляды описываемого момента.



"Мертвец... восседает над жинзью"; ["Арабески", 45] история культкры в периоде борьбы с буржуазным государством - "история развития форм производства"; ["Арабески", 47 149] "пока существует классовая борьба, странны... апелляции к эстетическому демократизму ["Арабески", 28 150], общество - только "слова"; ["Арабески", 46 151] "жизнь вне общины - отдана кафе-кабаку"; ["Арабески", 53 152] "государство - склероз, отложение прошлого, созданное, чтоб насиловать будущее"; ["Арабески", 150] "социализм - единственное учение о государстве, последовательно развертывающе епосылки..."; ["Арабески", 150] "мы призываем всех под знамя социализ-ма"; [ "Арабески", 150] "коли социализм государственен - механистичен он; но можно рассматривать социалистическое государство как переход к свободной общине... Урегулирование экономических отношений тогда... взлет жизни... из праха" [ "Арабески", 151 153]

Все это написано в 1906 - 1908 годах; после собрано уж в "Арабески".

В первых днях января 1905 года меня звали в Питер; случайно заехавший к Эртелю его брат, офицер, А. А. Эр-тель, служивший, как помнится мне, под командою отчима Блока и живший в одном с ним коридоре, остановиться любезнейше мне предложил у него, потому что имел он свободную, ему ненужную, комнату; жить вблизи Блока весьма соблазнило меня, Москва утомила; и я - почти бежал из нее.



ИСТОРИЧЕСКИЙ ДЕНЬ



Восьмого января я сел в поезд; рос рой диких слухов; кричали газеты; лавиной росла забастовка; и все повторяли: Гапон! А девятого утром я был на петербургском перроне;104 сперва зашел в парикмахерскую; парикмахер: "Сегодня рабочие двинутся; царь примет их; так нельзя больше жить". Поразил видом Невский; гудело: "С иконами!" Чмокал губами извозчик: "Они, стало, - правы!" На улцах кучки махались: мальчишки - присвистывали; в контур солнечный, красный, повисли дымочки солдатских везде распыхтевшихся кухонь, скрипевших по снегу; солдаты топтались при них.

От Литейного моста ногами на месте потопатывал взводик солдат, - в башлыках, белоусых, хмуреющих, багровоносых; а два офицера дергали шутками. Набережная: просторы, зеленые льды; вот - казарменный двор, а - не видно солдат; я разыскиваю А. А. Эртеля; мне открывает его денщик: "Самих нет... Ждут: пожалуйста!" Я - прохожу, а денщик за мной следом: "Казарма пустая: полк выведен".

Здесь - жить нельзя!

Я бросаюсь к Кублицким: квартиры их выходят в один коридор с той, где я остановился; Блок - в рубашке без талри, не перетянутый поясом: "Что?" - "Говорят, что пошли..." Торопливо, взволнованно: "Боря, - иди..."

Александра Андревна и Марья Андревна: примарги-вают: "ужас что: говорят..." Александра Андревна махается ручкою; возгласы, предположенья: Дворцовая площадь! А - слухи из кухни: стреляли, стреляют, убитые... И Александра Андревна - за сердце: "Поймите, как "он" ненавидит все это, а должен там с отрядом стоять..."155

Блок, как ветер, метался вдоль окон и пырскал широкою черной рубакшой в оранжевом фоне стены.

Я спешил к Мережковским.

Тут пауза.

Условимся: беспорядочный набросок того, что я видел и слышал в исторический день, есть "кино"-снимок - не более, не характеризующий состояния сознания съемщика; про себя я пережил слишком много в те дни; пережитое лежало где-то глубоко: под спудом; оно поднималось к порогу сознания в месяцах, определяя характер мироощущения лет; пережитое позже сказалось презрением к "Полярной звезде", журналу Струве156, сотрудничеством в стциал-демокрарической газете1 , беседами с Жоресом в 1907 году и т. д.; январь 1905 года - перегружение внешними впечатлениями от встречи с людьми, с которыми издавна я хотел познакомиться, которые интересовали меня с 1901 года; вдруг все они обрушились мне на голову; и - внезапно предстали: Минский, Сологуб, Перцов, Чул-ков, Лундберг, Булгаков, Бердяев, Дмитрий Философов, Аскольдов, Тернавцев, Лосский, Розанов, Зинаида Венге-рова, Сомов, Бакст, присяжный поверенный Андриевский, тогда интересное имя; и - сколькие!

В первых днях все было метнулись "налево"; в последующих - появилась задержь: у скольких!

Подлинно переживал я события дней лишь в беседах с Семеновым, Леонидом, готовым: к немедленному восстанию; он коридором, минуя гостиную Гиппиус, прибегал в мою комнату; и вывлекал меня в Летний сад, где мы и беесдовали; вероятно, его тянуло ко мне: он во мне находил себе эмоциональный отклик; "серьезно помалкивали" мы о событиях времени - с Блоком: на прогулках с ним по "рабочим районам"; говорю - помалкивали: сочувственное молчанье с покуром было формой общенья для Блока в те дни; из этого молчанья потом вынырнули его стихи, революционно окрашенные, и будущие статьи о России, интеллигенции и народе; и мои статьи вроде "О пьянстве словесном"158, в которых я предлагал закрыть интеллигентские "говорильни", чтобы научиться ходить поступью Марксов; [См. "Арабески"] это была моя реакция и на "говорильню" у Мережковских, когда они убедили меня: переехать к ним; "говорильня" в первых же днях оказалась трудной нагрузкой, которую избыв, как от тебя требуеемый урок, я удирал: к Блокам; подлинная потрясенность событиями выявилась лишь к осени 1905 года.

Я даже не старался глядеть в себя самого, чтоб не видеть, как меня сражала "общественность" Мережковских; оттого-то они потом и записали меня в категорию "безответственых"; и - да: по отношению к их "общественности" я был безответственен, выделиы из них "личности", которых я разглядывал пристально; "деятели" ж перестали вовсе интересовать в них.

Я, болтая с Гиппиус, сворее общался с ней по линии дурачеств: она была - остроумницей: едкая, злая, с искрой. С Мережковским же у меня - ничего не вышло!

Но в роковой день, когда я несся к ним, пересекая отряды, походные кухни, взволнованые кучки на перекрестках, я пережил многое: не повторяемое никогда.

Помню: вот - уже Литейный: вот - черно-серый угловой (углом на Пантелейймоновскую) дом Мурузи; подъезд, дверь четвертого этажа; дощечка с готическими буквами: "Мережковский"; звонюсь, отворяют, вхожу; и...

- "Ну, выбрали день", - 3. Н. Гиппиус тянет душеную лапку с козетки, стреляя душеным дымком папиро-сочки, вытянутой из коробочки, - лаковой, красной, стоявшей с духамт; на этой козетке сидела комочком до трех часов ночи - с трех часов дня: в шерстяном балахонике, напоминающем белую ряску.

Запомнился мячик резиновый пырскавшего пульверизатора, пробочка, притертая, от духов "Туберозы-Лу-бэн", - в красных, ярких обоях и в красно-малиновых креслах, едва озаряемых золотоватыми искрами: взмиги-вал отблеск на тубекулезной щеке ее.

Мережковский, малюсенький, щупленьий (на сквознячках унесется в открытую форточку), в туфлях с помпонами шмякал ко мне, неся лобик и зализь пробора, и нос свой огромный, и всосы ввалившихся щек, обрастающих шерсрью: "Борис Николаевич", - хилую ручку мне подал, поросшую шерстью; и выпуклил око, - пустое, стеклянное: "ужас что!"

Келейные сплетни о Вилькиной, о - чем нанюхался Федор Кузьмич Сологуб! О событиях - с шипким подходом; сужденья, как брюки, - со штрипками; пальцем - к бсиквитику; передавалась хрупкая чашечка; к ней прикасались, склоняя пробор и оттачивая остроумное слово.

Кто?

Юикий Нувель; он, загнувши мизинец, усами касаясь чашки, рассказывал нам: Сергей Павлович [Дягилев] ехал-де в карете, некстати надевши цилиндр; и - рабочие... остановили карету?! Смирнов, бледнолицый философ и "новопуте-ец" в сутденческом с тонным душком сюртуке, с тонкой талией, с воротником, подпирающим уши; и он - говорил: о философе Канте; коли Лундберг был (а может, был и воскресеньем поздней), то о хаосе он говорил: бледный, страдающий, кажется, от расширенья сосудов.

Был какой-то Красников-Штамм.

Звонок: Минский.

- "А я - с баррикад!"

Извиваясь тростиночкой-талтей, вставив лорнетку в глаза, 3. Н. Гиппиус с нами кокетничала тем же
Страница 96 из 116 Следующая страница