АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 98

- ваши: ваш опыт - наш опыт!" Он слушал не ухом, а - порами кожи; показывал белые зубы и напоминал Блоку маску осклабленного арлекина, обросшего шерстью до... бледно-зеленой скулы; сядет слушать; и - бьет по коленке рукой; не дослушав, загнет трехколенчатым, великолепно скругленным периодом; хлопнет, как пробка бутылочная, почти механически:

- "Бездна: бог-зверь!"

И,п уча око, ушмякивает в свой кабинет, - превосходный, огромный, прекрасно обставленный, как кабинет управляющего департаментом; стол: двадцать пять Мережковских уложишь! "Священная" рукопись - еще раскрыта: его рукопись! Он пишет в день часа полтора: с половины одиннадцатого до полдня; бросал - при звуке полуденной пушки; весь день потом - отдыхал; как ударит вдали Петропавловка - кладет перо; я видал его еще не просохшую рукопись; и фразу последнюю с нее считывал; она кончалась порой двоеточием.

Вокруг "священного" его текста - квадратом разложены: карандаши, перья, ножницы, щипчики, пилочки, клей, пресс-иапье, разрезалки, линейки, сигары: как выставка! Рукой касаться - ни-ни: сибаритище этот оскалится тигром; что было, когда раз, завертевшись, я сломал ему ножку от ломберного, утонченного столика; в эту минуту звонок: он!

- "Как? Что? Мне сломали?.. Что делали?.."

- "С Тэтой вертелись..."

- "Как? Радели?"

- "Помилуйте: попросту веселились!"

- "Радели, раделт: какой ужас, Боря!"

Нас - выставил, а сам - захлопнулся: холод, покой, тишина! Одиночество, блеск, аккуратность; коричнево-вспухшие, чувственные губы посасывали дорогую сигару, когда, облеченный в коричневый свой пиджачок, перевязанный синим, опрятно затянутым галстуком, садился он в свое кресло; и девочкину волосатую ручку с сигарой на ручку кресла ронял, пуча очи в коричнево-серую стену и - праздно балдея.

Бывало, в огромных стенах под огромными окнами шлепает туфлей по диагонали, - как палка, прямой и холодный; схватясь за спиною руками, напучивши губы, - насвистывает; а сигарный дымок отвеется от фалды его.

Пахнет корицами!

Холодно, - в пледик уйдет; и - прыг: ножками в черный диван; закрывается пледиком, туфлрй с помпоном вращая, читает арабские сказки: часами один!

А в гостиной - Антон, Дима, Зина "запрели" над темою спешной заказанной ему статьи; он с сигарой, от сказок своих оторвавшися, шмякал туфлей; к нам выйдет; усядется хлопать глазами; а Дима, Антон, Зина, Тата ему подадут, точно мед, за него продуманный материал; отведав его, свистнет, уйдет; а с утра - застрочит фельетон, где сбор книжный мыслей у Гиппиус, у Философова, у Карташева: невиннейше выступит; "община" 1б6, кооперация, или - постаска сырья; сырье - мы, Зинаидою Гиппиус вываренные: в каминном огре; он ейс был - Философова, Волжского, Блока, меня, Карташева, Бердяева; она, - бывало, старается; он уж - выходит на голос; послушает, встанет при двери, и "новопутеец" Смирнов склонит свой воротник и два уха: приять бледно-нежную лапочку, поданную с неприязнью: о, - не обращайте внимания!

3. Н., Смирнов, рыжеватый Иванов, Е. П., его вводят в суть речи; а он поучает Смирнова: "Борис Николаевич - интуитивно берет; вы - логически; вы с Борисом Николаевичем не поймете друг друга; различье - непе-реступаемо: бездна!"

3. Н.: "Дмитрий, - слушай ушами: опять невпопад. Боря же - с Кантом; Смирнов - с метафизикой".

Тщетно: не слушал; и - путал; увидев Евгенья Павловича Иванова, впавши в игривость: раз прыг - с рыком:

- "Гыжжак".

И, толкнув Иванова на диван, ну игриво локтями пыряться, кидаясь бочком:

- "Он - гыжжак гыжжаком", - "ер" как "ге" выговаривал, "полуге"; "же" - подчеркнуто; так что "рыжак" выходило: "гыжжак".

- "Порами кожи, а не ушами слушает", - нам поясняла Гиппиус.

Или он примется едко дразниться: поэзией Блока:

- "Блок - коснояязычен: рифмует "границ" и "царицу"167.

Как мячиаами, пометает глазками в меня, в Философова:

- "У Льва Толстого кричал Апатоль, когда резали ногу ему: "Оооо!" Иван же Ильич у Толстого, когда умирал, то кричал: "Не хочу-ууу..." 168 А у Блока: "Цари-цуууу!" "Ууу" - хвостик; он - шлейф подозрительной "дамы" ено; не запутайтесь, Боря, вы в эдаком шлейфе!"

И очень довоен, что нас напугал; и бежит: в кабинете захлопнуться, бросив нас Гиппиус.

Я с ним встречался за утренним кофе: часам к десяяти; 3. Н. - к двум из ледовни своей выходила; а Тата и Ната, художницы-сестры, часов с девяти - в Академии; белая скатерть, стаканы и булки; Д. С, я - ни звука друг другу; и всякий - сказал бы: "Надулся". С оттенком брезгливости, чопорно он подавал свою ручку мне, но я знал, что "рбезгливость" его - роман "Петр";169 он писал его с половины одиннадцатого; и боялся, что мысли ему я спугну; мы над кофе бросали друг в друга угрюмые взоры; вдруг, бросивши кофе, - шлеп-шлеп: в кабинет; с величайшею мукою отстрачивать свою фразу прекраснейшим почерком; в рукописи не было поммарок: лишь - вычерки.

Но вот - пушка ударила.

И, тихо насвиистывая, в меховой своей шапке, в пальто на меху - легким скоком: в переднюю; шел - в Летнии сад 170; недописанная же фраза - на запятой досыхала.

Бывало: пуржит над Невой; пересвистывает через копья решетки всклокоченной лопастью белая пырснь; из нее выбегает вдали он - в бобре оснеженном: малюсенький; воск, - не лицо; я не раз на него натыкался; фигурка бежала, не видя меня; а когда замечала, то чопорно, с явной брезгливостью к шапке тянула два пальца; и, не дотянувшись, - руку в карман: под углом прямым свертывал в боковую дорожку, чтоб скрыться в клокочущем дыме пурги.

Мы сбегались к двум: завтракать.

Завтракали, как за кофе, - вдвоем; Таты, Наты и Зины - нет; в третьем 3. Н. из ледовни в капоте, с обмотанною головою проходит в горячую ванну, которую Даша, ее престарелая няня, готовит. В четвертом - камин затрещал:

- "Боря, что же не идете?"

Сидение наше открыто: звонки - с четырех.



КАРТАШЕВ, ФИЛОСОФОВ



Д. В. Философов является с видом придиры и экзаменатора, безукоризненно бритый, при маленьких усиксх (американская стрижка); сияя молочною ямочкою подбородка и галстуком бледнонебесного цвета, светился пробором прилизанных русых волос; на нем гладкая серо-мы-шевая пара: налет - серо-перловый; слушает с бледным ледком; и свой сломленный корпус несет, перешмякивая на шажочках: малюсеньких; он, отвечая, лицо подает, как ладонь; весь - обидная поза вниманья:

- "Пээ...звольте же, - тенором, несколько смазывая "о" и "э"; руку - навись; своей папироской - над пепельницей: точно высиавленный манекен из зеркальной витрины; стеклом немигающих глаз: - Почему вы так думаете?"

Удивлял, впрочем, он: лед затает; распек перейдет в журкотню; вот уж он улыбается верхнею частью лица (губы - не улыбаются); шмякает мягким ковром; и несет на диван длинный корпус: шажочками маленькими; изогнув свою брюку, с поохом в диван он обрушится корпусом: локоть - в подушку; отсюда несутся дымки; он доволен, что службу понес, потому что обидная трезвость, распек, журкотня как ступени спадающей лестницы; то - пролегомены: к его функциям.

Он - тетушка и экономка идейного инвентаря Мережковских; он гувернанткой, бывало, за вами следит, как за пупсом, играющим с вверенным его дозору смешным карапузиком; "Дмитрий" - его карапузик; держал в рукавицах ежовых; за ручку схватив, с ним он шмякал в салон, где Слонимский и Струве - и эдак, и так: карапузика; а карапузик с опаской косился на "Диму", которвй в салоне перед "Дмитрием" нес караул; здесь он был - камердинер; пришмяавши с ним из салона, придирчиво анализировал каждую глупость "наивного малого"; "Дмитрию" все отливалось: по косточкам перебиралось; и ставилось: "два" или - "три" (а "четыре" не ставилось); "Дмитрий" нахлопает громкой риторикой; "Дима" подаст, как ладонь, подбородок, с протягами корпуса:

- "Позволь, позволь: тут - смешение... А во-вторых... - он обдернет с перловым налетом пиджак: два шажка, остановка, - тут есть, - два шажка, остановка; и - задумь, и - задержь: в носки, - Гессен так тебе скажет, - и, корпусом пав на диван, локтем - в угол подушки: - Не правда ли, Боря? Скажите ему, - социал-демократы ведь его осмеют?.. А? Не прквда ли?" - с долгим растягом на "а". И, как липка ободранный "Димою", "Дмитрий" бежит в кабинет: чинить схему; а - Зина вдогонку: "Хорош!" "Дмитрий" шмякает, бегает, курит, чинит; "Дима" раза четыре заставит его пробежаться; гоняет сквозь строй; наконец под статейкой подпишет: "одобрено"; и как бы штемпель приложит.

Философов - канцлер двора Мережковских; это он уволок Мережковского в дебри политики, силясь в нем вымыслить мысль; когда вымыслилась, то оказалось, что - жалкая; лучше бы оставил его при риторике; сила Д. С - риторическая загогулина; слабость - его фельетончик, который уносится "Димой" в газету и там перед Струве, Туган-Барановским отстаивается; на важное общественное заседание, куда "Дима" фрак надевал, бедный "Дмитрий" не брался; от имени "Дмитрий Сергеича" тонно вставал и докладывал "Дмитрий Владимирович"; Туган-Барановский и прочие: "Дмитрий Сергеич, нет, нет... - и смешок сквозь морщок. - Ну, а Дмитрий Владимирович - человек положительный..."

Дмитрий Владимирович ярок был, когда в "Мире искусства" сидел;171 но зато не был он "человек положительный"; сколько усилий себя опреснить для того, чтобы Струве сказал: "Человек положительный он".

И галопом влетал с четырех часов, угрожал чернотами глазных провалов, виясь, точно уж, Карташев, называемый в быте коммуны в те годы "Антоном"; кивал из дверей указательным пальцем и гоголевским своим носом, - зеленый, костлявый, с несвежею кожей, с пожухлыми усиками: цвет - медвежьего меха; порхали "последним" протестом зеленые глазки его:

- "Вы сидите, а тут кругом - дела: да-да-да!" Нигде не присаживаясь, - мимо кресел, диванов: по кругу, галопом, прискоком, с притирами рук под усами, с сиганьем спины, с перевертом на Дмитрия, Зину и Диму, которых - обскакивал; мчался, как с кочки на кочку:

- "
Страница 98 из 116 Следующая страница