АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 99

Сергея Платоновича Каблукова я уговорил оппонировать, если Булгаков придет..."

И, захлебываясь южнорусским своим тенорком, как дьячок из Диканьки, - вприпрыжку, взахлест: и слова тарахтели, как десять мешков, высыпавших сухие горошины, - о заседании Религиозного общества, о женских курсах, где долго церковное право читал он, о митинге; все, скосясь, мчалось: радел, закрывая глаза и поматывая носом такой загогулиной; вкопанным ставши, ладонь прижимая к дощеяке грудной, он снедался сухим огнем, - своей лихоманкою страстной; казалось, что - вспыхнет: лильвым морщочком отвеется в пламени; губы, скривленные точно в блаженнейшей боли; глаза, так змеино прикрытые, - щелки.

В своем красноречии он числился - "Златоустом", но - проходившим учебу у... Писарева. Бывало, иссякнувши, рушился трупом в кресло; короткий пиджак - масти рябчика; сжаты костяшки лягушечьих пальцев; над ним, как нос, подбородок, проветренный; напоминал мне он Пала Астрова: так же глазами пил речь; не поймешь: издевается или согласен; он раз пригласил меня к себе отобедать; быб внимателен донельзя: "Да, да, да, да!" Угостивши, повел: на заседание; я читал реферат в его обществе; он, председательствуя, слушал меня с тем же покивом, с зажимом костяшек костяшками пальцев; и вдруг, точно в пляску скелетов, взвивающих саваны, он, председатель, взлетел, развивая сюртук, чтоб, приставивши два указательных пальца к вискам, изогнув саркастически губы, юля вправо-влево рогами, им сделанными, южнорусским своим тенорком показать меня чертом:

- "Да-да-да-да-да! Тут показывали нам - хвостатых, рогатых! Но мы не согласны на них!"

Я - спиною к нему; он - за мною; после заседания:

- "Борис Николаевич, - к вам я: два слова".

И, взяв меня под руку, ринулся в дверь; неслись петербургскою ночью; и он:

- "Не сердитесь, пожалуйста!.."

Свою брошюру поднес:172 с задушевною надписью; был столь же искренен, как и в минуту, когда меня сделал чертом: для паствы своей.

Он, ломаясь зигзагами, выбросив палец с "да-да-да-да-да", с "нет-нет-нет", мчал, бывало, по кругу гостиной опущенный выцветший усик, свинцовые всосы щек и нос как у Гоголя; больно углил во всех смыслах: душевном, духовном, физическом; "Дима" щипцами забукливал, как парикмейстер, идеи Д. С. Мережковского, а Ккрташев их трепал трепками - налево, направо; налево: "вы жертвою пали"; и - Писарев; вправо: "воззвах к тебе, Господи"; и... Златоуст.

То и дело я слышал от Мережковских: "Антон убежал: хлопнул дверью... Антон нигилизм развивает... Антон развивает церковность... Пусть Тата и Ната притащут Антона..." Сестрицы, две, сильно дружили с ним; Зина - царапала больно; царап-цап, - он в дверь; за ним - Тата и Ната; бывало, - вволакивают; он - брыкается: "Нет, нет, нет, нет... Не могу с Зинаидою я Николаевной" (не "Николавною", как южнорус); "Дмитрий" - нем и напуган, а "Дима", пыряющий "Дмитрия", - нежен, внимателен, предупредителен с Карташевым; он есть мирящий; проблема: "Антон или - Зина"; кого кто обидел: кто бровью не так передернул, кто эдак губу прикусил? Мне бывало ужасно, когда меня втаскивали в эти стародавние их "при":

- "Нет же, слушайте, Боря!"

Почем знаю я корень свар: может, - "семинарист", в своем быте русейший, наталкивался на дворянку и на "декаденточку", происхождения шведского; где-то носами их, видно, стукнуло; модет, в те годы, когда он, Успенский - два юных профессора из духовной академии - жар свой несли, откликаявя на зов Мережковского; когда "небесный прлфессор" (так в шутку обоих звали), катая 3. Н. в час заката на лодке, песни певал ей: "Свете тихий!"

Певал он прекрасно церковные песни (я раз его слушал).

Не знаю, но - "черная кошка" меж ними была; раз он жаловался мне на "патронов" своих: "Они - узкие..." Моя последняя встреча с ним - дни февраля 1917 года;173 с тою ж дикой страстностью, как и при первом знакомстве, он, проыопияв - "Не могу, не могу", - из гостиной Мережковских в переднюю: хлоп! Мережковсктй:

- "Антон убежал!"

Яс коро - уехал в Москву; Карташев вернулся к Мережковским с портфелем министра;174 мы - больше не виделись.

Он связан мне с сестрами Гиппиус: с Татой и с Натой; он более с Татой дружил; все она меня уводила к себе; усадивши на серый диван, мне показывала ряд альбомов: дневник зарисовок фантазий и снов; Блок рисунки ее оценил, посвятив Тате "Твари весенние", иль:



Скоро... чертик запросится

Ко святым местсм .



Темы рисунков - чертики, нежити или - скелеты; один на луне загогулиной несся, плеснув белым саваном.

- "Знаете, Тата, кого бы я пририсовал? Догадайтесь!"

- "Антона Владимировича?"

- "Конечно!"

- "Не правда ли, что-то в нем от Хомы Брута, промчавшего ведьму по кочкам, а после отчитывавшего ее... в пустой церкви?"176

- "Пожалуй!"

Он так же отчитывался от укусов 3. Гиппиус; пуще того: миеистр исповеданий, - читал в пустой церкви проектв свои: стены - рухнули. ..

Тата ,как помнится, брала уроки у Репина; Ната насвистывала и вырезывала статуэтки; красивая, голубоглазая, бледная и молчаливая "стрижка"; казалась мне послушником.

Зина, Дмитрий - "марийствовали": в кабинете, в гостиной; а Тата была вечной Марфою; 177 бремя хозяйства, уборки, храненья квартиры лежало на ней и на нянюшке, Даше.

Антон, Тата, Ната и Дима - столпы "догмы" Дмитрия в эти годы; остальные - "оптанты"; они - приближались, отскакивая; их состав - изменялся; потели над ними с терпеньем; никто не пришел: это - я, С. П. Ремизова, А. С. Глинка, Бердяев, Тернавцев; кто тут не присиживал? И - Шагинян на короткий срк приседала, и - А. Блок, и... и... и... - Вильковысский с Румановым - не присели ль? Присел-таки... Савинков!

А в 905 - 906 появился здесь Николай Бердяев.

Высокий, чернявый, кудрявый, почти до плечей разметавшийся гривою, высоколобый, щеками румяными так контрастировал с черной бородкой и синим, доверчивым глазом; не то сокрушающий дерзостным словом престолы царей Навуходоносор, не то - древний черниговский князь, гарцевавший не на табурете, - в седле, чтобы биться с татарами.

Синяя пара, идущая очень к лицу; малый, пестрый платочек, торчащий букетцем в пиджачном кармаое; он - в белом жилете ходил; он входил легким шагом, с отважным закидом спины; и, слегка приподнявши широкие плечи, - с подъерзом, почти незаметным, кудрями отмахивал: к ручке; грустнея улыбкой, садился на пуфик: под Гиппиус; сиял глазами, стсраясь молчать, как воспитанный эпикуреец, а не как философ; в усилиях на низком пуфике стройно сидеть (не орлом), он потрескивал пуфиком, дергался шеей и галстук рукой оправлял: сан-бернар в голубятне!

Внимал, силясь быть церемонным и мягким.

Но вот, сдерживаясь, задетый (его точку зрения тронули) , с живостью, с дергом, со скрипом, схватясь трепетавшей руокю за ручку, закидывал ногу на ногу, чтобы не слететь себе под ноги, точно под ними - отверстая бездна.

Слетал:

- "Вообще говоря, - нет же... Я... утверждаю..." - с пронзительной силою, точно карьером несясь и держа в отлетевшей руке боевое копье, а не выскочивший карандашик; миг - Гиппиус нет: кверх тормашками рухнет под этим наскоком богатыря на "татарина", а... не на даму.

Но дама сидела; а вот богатырь - кувырком: через голову лошади, - прямо лбом: в бездну!

Не это случалось, а нервный претык к "утверждаю": упав головою в свои кулаки, подлетевшие к красным губам, как у мавра, рвал губы, оскалясл, мигая и прыгая теперь сутулой спиной, подавясь утверждением; из ротового отверстия черно-огромного красный язык вывисал до грудей; он одною рукою язык себе силился снова упрятать, трясяся над ним, а другой, отлетевшей, хватался за воздух и рвал его (так ловят моль); после этого нервного тика - рука, рот, язык, голова возвращалимь на место.

И - "я утверждаю" - лилась Ниагара коротких, трескучих, отточенных фразочек; каждая как ультиматум: сказуемое, подлежащее, точка; сказуемое, подлежащее, точка, которую ставил его карандашик-копье, протыкая пространство меж пуфиком и дьяволицею белой: ни возраст, ни пол, ни достаток, ни класс не влияли; сиди тут бог-отец, паралитик иль пупс, - с одинаковою убежденностью произнесется прокол точки зрения: точкою зрения; "мавр" - непреклонен!

Свершив свое дело, задумчивый, грустный, внимающий - мягко, бывало, сидит; и сияют глаза его синие; чуть улыбнется; и - галстук оправит. В том пафосе было несносное что-то; но - детское; точно слепой; Мережковский, глухой, - тот кричал про свое: когда спорили до хрипоты про "Фому и Ерему", то другие старались ввернуть разговор в берега:

- "Дмитрий, слушаешь порами", - Дмитрию Зина.

- "Как вы, Николай Александрович, не видите сами", - бывало, Дима.

Не внемлют: гам этих догматиков - идеалиста-философа с мистиком от теологии напоминал бой тапира с... мартышкою.

Бердяев, вспыхивая, выговаривал нестерпимые, узкие крайне, дотошные истины; лично же был не узок, и двже - широк, до момента, когда себя обрывал: "Довольно: понятно!"

И тогда над мыслителем или течением мысли, искусства, политики ставился крест: возомнивший себя кресто- носцем, Бердяев, построивши стены из догмата, сам становиося на страже стены, отделившей его самого от хода им наполовину понятой мысли; себя он ужасно обуживал; необузданное вображенье воздвигало очередную химеру; эту химеру оковывал непереноспым догматом он; окояав, - никогда уже более не внимал тому, что таилось под твердою оболочкою догмата; оборотного стороной догматизма его мне казался всегда химеризм; начинал он бояться конкретного знанья предмета, провидя химеру в конкретном; и с этим конкретным боролся химерою, отполированною им - под догмат; совсем химерический образ больного Гюисманса оказывался догматически бронированным: истинами от Бердяева; и он объявлял крестовый поход против созданной им химеры, дергаясь, вспыхивая, выстреливая градом злосчастных сентенций, гарцуя на кресле, ведя за собою послушных "бердяинок" приступами штурмовать иногда
Страница 99 из 116 Следующая страница