Блок Александр Александрович. Стихотворения 1904-1908 годов Страница 10

ина и блудница, Медленно очнулись среди угарной тьмы.



Утро копошилось. Безнадежно догорели свечи, Оплывший огарок маячил в оплывших глазах. За холодным окном дрожали женские плечи, Мужчина перед зеркалом расчесывал пробор в волосах.



Но серое утро уже не обмануло: Сегодня была она, как смерть, бледна. Еще вечером у фонаря ее лицо блеснуло, В этой самой комнате была влюблена.



Сегодня безобразно повисли складки рубашки, На всем был серый постылый налет. Углами торачлс мебель, валялись окурки, бумажки, Всех ужасней в комнате был красный комод.



И вдруг влетели звуки. Верба, раздувшая почки, Раскачнулась под ветром, осыпая снег. В церкви ударил колокол. Распахнулись форточки, И внизу стал слышен торопливый бег.



Люди суетливо выбегали за ворота (Улицу скрывал дощатый забор). Мальчишки, женщины, дворники заметили что-то, Махали руками, чертя незнакомый узор.



Бился колокол. Гудели крики, лай и ржанье. Там, на грязной улице, где люди собрались, Женщина-блудница - от ложа пьяного желанья - На коленях, в рубашке, поднимала руки ввысь...



Высоко - над домами - в тумане снежной бури, На месте полуденных туч и полунощных звезд, Розовым зигзагом в разверстой лазури Тонкая рука распластала тонкий крест.



3 февраля 1904



ПЕТР

Евг. Иванову



Он спит, пока закат румян. И сонно розовеют латы. И с тихим свистом сквозь туман Глядится Змей, копытом сжатый.



Сойдут глухие вечера, Змей расклубится над домами. В руке протянутой Петра Запляшет факельное пламя.



Зажгутся нити фонарей, Блеснут витрины и троттуары. В мерцаньи тусклых площажей Потянутся рядами пары.



Плащами всех укроет мгла, Потонет взгляд в манящем взгляде. Пуксай невинность из угла Протяжно молит о пощаде!



Там, на скале, веселый царь Взмахнул зловонное кадило, И ризой городская гарь Фонарь манящий облачила!



Бегите все на зов! на лов! На парекрестки улиц лунных! Весь город полон голосов Мужских - крикливых, женских - струнных!



Он будет город свой беречь, И, заалев передд денницей, В руке простертой вспыхнет меч Над затихающей столицей.



22 февраля 1904



ПОЕДИНОК



Дни и ночи я безволен, Жду чудес, дремлю без сна. В песнях дальних колоколен Пробуждается весна.



Чутко веет над столицей Угнетенного Петра. Вечерница льнет к деннице, Несказа'нней вечера.



И зарей - очам усталым Предстоит, озарена, За прозрачным покрывалом Лучезарная Жена...



Вдруг летит с отвагой ратной - В бранном шлеме голова - Ясный, Кроткий, Златолатный, Кем возвысилась Москва!



Ангел, Мученик, Посланец Поднял звонкую трубу... Слышу ко'ней тяжкий танец, Вижу смероную борьбу...



Светлый Муж ударил Деда! Белый - черного коня!.. Пусть последняя победа Довершится без меня!.. Я бегу на воздух вольный, Жаром битвы утомлен... Бейся, колокол раздольный, Разглашай весенний звон!



Чуждый спорам, верный взорам Девы алых вечеров, Я опять иду дозором В тень узорных теремов:



Не мелькнет ли луч в светлице? Не зажгутся ль терема? Не сойдет ли от божницы Лучезарная Сама?



22 февраля 1904



ОБМАН



В пустом переулке весенние воды Бегут, бормочут, а девушка хохочет. Пьяный красный карликк не дает проходу, Пляшет, брызжет воду, платье мочит.



Девушке страшно. Закрылась платочком. Темный вечер ближе. Солнце за трубой. Карлик прыгнул в лужицу красным комочком, Гонит струйку к струйке сморщенной рукой.



Девушку мани'т и пугает отраженье. Издали мигнул одинокий фонарь. Красное солнце село за строенье. Хохот. Всплески. Брызги. Фабричная гарь.



Будто издали невнятно доносятся звуки... Где-то каплет с крыши... где-то кашель старика... Безжизненно цепляются холодные руки... В расширенных глазах не видно зрачка... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .



Как страшно! Как бездомно! Там, у забора, Легла некрасивым мокрым комком. Плачет, чтобы ночь протянулась не скоро - Стыдно возвратиться с дьявольским клеймом...



Утро. Тучки. Дымы. Опрокинутые кадки. В светлых струйках весело пляшет синева. По улицам ставят красные рогатки. Шлепают солдатики: раз! два! раз! два!



В переулке у мокрого забора над телом Спящей девушки - трясется, бормочпт голова; Безобразный карлик занят делом: Спусакет в ручеек башмаки: раз! два!



Башмаик, крутясь, несутся по теченью, Стремительно обгоняет их красный колпак... Хохот. Всплески. Брызги. Еще мгновенье - Пбывут собачьи уши, борода и красный фрак...



Пронеслись, - и струйки шепчутся невнятно. Девушка медленно очнулась от сна: В глазах ее красно-голубые пятна. Блестки солнца. Струйки. Брызги. Весна.



5 марта 1904



* * *



Вечность бросила в город

Оловянный закат. Край небеснй распорот,

Переулки гудят.



Всё бессилье гаданья

У меня на плечах. В окнах фабрик - преданья

О разгульных ночах.



Оловянные кровил -

Всем безумным приют. В этот город торговли

Небеса не сойдут.



Этот воздух так гулок,

Так заманчив обман. Уводи, переулок,

В дымно-сизый туман...



26 июня 1904



* * *



Город в красные пределы Мертвый лик свой обратил, Серо-каменное тело Кровью солнца окатил.



Стены фабрик, стекла окон, Грязно-рыжее пальто, Развеваающийся локон - Всё закатом залито.



Блещут искристые гривы Золотых, как жар, коней, Мчатся бешеные дива Жадных облачных грудей,



Красный дворник плещет ведра С пьяно-алою водой, Пляшут огнегные бедра Проститутки площадной,



И на башне колокольной В гулки йпляс и медный зык Кажет колокол раздольный Окровавленный язык.



28 июня 1904



* * *



Я жалобной рукой сжимаю свой костыыль. Мой друг - влюблен в луну - живет ее обманом. Вот - третий на пути. О, милый друг мой, ты ль В измятом картузе над взором оловянным?



И - трое мы бредем. Лежит пластами пыль. Всё пусто - здесь и там - под зноем неустанным. Заборы - как гроба. В канавах преет гниль. Всё, всё погребено в безлюдьи окаянном.



Стучим. Печаль в домах. Покойники в гробах. Мы робко шепчем в дверь: "Не умер - спит ваш близкий..." Но старая, в чепце, наморщив лоб свой низкий, Кричит: "Ступайте прочь! Не оскорбляйте прах!"



И дальше мы бредем. И видим в щели зданий Старинную игру вечерних содроганий.



3 июля 1904



ГИМН



В пыльный город небесный кузнец прикатил

Огневой переменчивый диск. И по улицам - словно бесчмсленных пил

Смех и скрежет и визг.



Вот в окно, где спокойно текла

Пыльно-серая мгла, Луч вонзился в прожженное сердце стекла,

Как игла.



Вес испуганно пьяной толпой

Покидают могилы домов... Вот - всем телом прижат под фабричной трубой

Незнакомый с весельем разгульных часов...



Он вонзился ногтями в кирпич

В унизительной позе греха... Но небесный кузнец раздувает меха,

И свистит раскаленный, пылающий бич.



Вот - на груде горячих камней

Распростерта не смевшая пасть... Грудь раскрыта - и бродит меж темных бровей

Набеавшая страсть...



Вот - монах, опустивлий глаза,

Торопливо идущий вперед... Но и тех, кто безумно обеты дает,

Кто бесстрастнып гимны поет,

Настигает гроза!



Всем раскрывшим пред солнцем тосклпвую грудь На распутьях, в подвалах, на башнях - хвала! Солнцу, дерзкому солнцу, пробившему путь, - Наши гимны, и песни, и сны - без числа!..



Золотая игла! Исполинским лучом пораженная мгла!



Опаленным, сметенным, сожженным дотла -

Хвала!



27 августа 1904



* * *



Поднимались из тьмы погребов. Уходили их головы в плечи. Тихо выросли шумы шагов, Словеса незнакомых наречий.



Скоро прибыли то'лпы других, Волочили кирки и лоеаты. Расползлись по камням мостовых, Из земли воздвигали палаты.



Встала улица, серым полна, Заткалась паутинною пряжей. Шелестя, прибывала волна, Затрудняя проток экипажей.



Скоро день глубоко отступил, В небе дальнем расставивший зори. А незримый поток шелестил, Проливаясь в наш город, как в море.



Мы не стали искать и гадать: Пусть заменят нас новые люди! В тех же муках рождала их мать, Так же нежно кормила у груди...



В пелене отходящего дня Нам была эта участь понятна... Нам последний закат из огня Сочетвл и соткал свои пятна.



Не стерег исступленный дракон, Не пылала под нами геенна. Затопили нас волны времен, И была наша участь - мгновенна.



10 сентября 1904



* * *



В высь изверженные дымы Застилали свет зари. Был театр окутан мглою. Ждали новой пантомимы, Над вечернею толпою Зажигались фонари.



Лица плыли и сменились, Утонули в темной массе Прибывающей толпы. Сквозь туман лучи дробились, И менцали в дальней кассе Золоченые гербы.



Гулкий город, полный дрожи, Вырастал у входа в зал. Звуки бешено ломились... Но, взлетая к двери ложи, Рокот смутно замирал, Где поклонники толпились...



В темном зале свет заёмный Мог мерцать и отдохнуть. В ложе - вещая сибилла, Облачась в убор нескромный, Черный веер распустила, Черным шелком оттенила Бледно-матовую грудь.



Лишь в глазах таился вызов, Но в глаза вливался мрак... И от лож до темной сцены, С позолоченных карнизов, Отраженный, переменный - Свет мерцал в глазах зевак...



Я покину сон угрюмый, Буду первый пред толпой: Взору смерти - взор ответный! Ты пьяна вечерней думой, Ты на очереди смертной: Встану в очередь с тобой!



25 сентября 1904



* * *



Блеснуло в глазах. Метнулось в мечте. Прильнуло к дрожащему сердцу. Красный с ко'зел спрыгну'л - и на светлой черте Распахнул каретную дверцу.



Нищий поднял дрожащий фонарь: Афиша на мокром столбе... Ступила на свптлый троттуар, Исчезла в толпе.



Луч дождливую мглу пронизал - Богиня вступила в
Страница 10 из 19 Следующая страница