рился затылком о родоую, Весеннюю, приветливую землю, И в этот миг - в мозгу прошли все мысли, Единтвенные нужные. Прошли - И умерли. И умерли глаза. И труп мечтательно глядит наверх. Так хорошо и вольно.
Однажды брел по набережной я. Рабочие возили с барок в тачках Дрова, кирпич и уголь. И река Была еще сине'й от белой ппны. В отстегнутые вороты рубах Гляделп загорелые тела, И светлые глаза привольной Руси Блестели строго с почерневших лиц. И тут же дети голыми ногами Месили груды желтого песку, Таскали - то кирпичик, то полено, То бревнышко. И прятались. А там Уже сверкали грязные их пятки, И матери - с отвислыми грудями Под грязным платьем - ждали их, ругались И, надавав затрещин, отбирали Дрова, кирпичики, бревёшки. И тащили, Согнувшись под тяжелой ношей, вдаль. И снов, воротясь гурьбой веселой, Ребятки начинали воровать: Тот бревнышко, другой - кирпичик...
И вдруг раздался всплеск воды и крик: "Упал! Упал!" - опять кричали с барки. Рабочий, ручку тачки отпустив, Показывал рукой куда-то в воду, И пестрая толпа рубах неслась Туда, где на траве, в камнях булыжных, На самом берегу - лежала сотка. Один тащил багор.
А между свай, Забитых возле набережной в воду, Легко покачивался человек В рубахе и в разорванных портках. Один сэватил его. Другой помог, И длинное растянутое тло, С которого ручьем лилась вода, Втащили на' берег и положили. Городовой, гремя о камни шашкой, Зачем-то щеку приложил к груди Намокшей, и прилежно слушал, Должно быть, сердце. Собрался' народ, И каждый вновь пришедший задавал Одни и те же глупые вопросы: Когда упал, да сколько пролежал В воде, да сколько выпил? Потом все стали тихо отходить, И я пошел своим путем, и слушал, Как истовый, но выпивший рабочий Авторитетно говорил другим, Что губит каждый день людей вино.
Пойду еще бродить. Покуда солнце, Покуда жар, покуда голова Тупа, и мысли вялы...
Сердце! Ты будь вожатаем моим. И смерть С улыбкой наблюдай. Само устанешь, Не вынесешь такой веселой жизни, Какую я веду. Такой любви И ненависти люди не выносят, Какую я в себе ношу.
Хочу, Всегда хочу смотреть в глаза людские, И пить вино, и женщин целовать, И яростью желаний полнить вечер, Когда жара мешает днем мечтать И песни петь! И слушать в мире ветер!
НАД ОЗЕРОМ
С вечерним озером я разговор вкду Высоким ладом песни. В тонкой чаще Высоких сосен, с выступов песчаынх, Из-за могил и склепов, где огни Лампкд и сумрак дымно-сизый - Влюбленные ему я песни шлю.
Оно меня не видит - и не надо. Как женщина усталая, оно Раскинулось внизу и смотпит в небо, Туманится, и даль поит туманом, И отняло у неба весь закат. Все исполняют прихоти его: Та лодка узкая, ласкающая гладь, И тонкоствольный строй сосновой рощи, И семафор на дальнем берегу, В нем отразивший свой огонь зеленый - Как раз на самой розовой воде. К нему ползет трехглазая змея Своим единственным стальным путем, И, прежде свиста, озеро доносит Ко мне - ее ползучий, хриплый шум. Я на уступе. Надо мной - могила Из темного гранита. Подо мной - Белеющая в сумерках дорожка. И кто посмотрит снизу на меня, Тот испугается: такой я неподвижный, В широкой шляпе, средь ночных могил, Скрестивший руки, стройный и влюбленный в мир.
Но некому взглянуть. Внизу идут Влюбленные друг в друга: нет им дела До озера, которое внизу, И до меня, который наверху. Им нужны человеческие вздохи, Мне нужны вздохи сосен и воды. А озеру - красавице - ей нужно, Чтоб я, никем не видимый, запел Высокий гимн о том, как ясны зори, Как стройны сосны, как вольна душа.
Прошли все пары. Сумерки синей, Белей туман. И девичьего платья Я вижу складки легкие внизу. Задумчиво прошла она дорожку И одиноко села на ступеньки Могилы, не заметивши меня... Я вижу легкий профиль. Пусть не знает, Что знаю я, о чем пришла мечтать Тоскующая девушка... Светлеют Все окна дальних дач: там - самовары, И синий дым сигар, и плоский смех... Она пришла без спутников сюда... Наверное, наверное прогонит Затянутого в китель офицера С вихляющимся задом и ногами, Завернутыми в трубочки штанов! Она глядит как будто за туманы, За озеро, за сосны, за холмы, Куда-то так далёко, так далёко, Куда и я не в силах заглянуть...
О, нежная! О, тонкая! - И быстро Ей мысленно приискиваю имя: Будь Аделиной! Будь Марией! Теклой! Да, Теклой!.. - И задумчиво глядит В клубящийся туман... Ах, как прогонит!.. А офицер уж близко: белый китель, Над ним усы и пуговица-нос, И плоский блин, приплюснутый фуражкой... Он подошел... он жмет ей руку!.. смотрят Его гляделки в ясные глаза!.. Я даже выдвинулся из-за склепа... И вдруг... протяжно чмокает ее, Дает ей руку и ведет на дачу!
Я хохочу! Взбегаю вверх. Бросаю В них шишками, песком,-визжу, пляшу Среди могил - незримый и высокий... Кричу: "Эй, Фёкла! Фёкла!" - И они Испуганы, сконфужены, не знают, Откуда шишки, хохот и песок... Он ускоряет шаг, не забывая Вихлять проворно задом, и она,-Прижавшись крепко к кителю, почти Бегом бежит за ним...
Эй, доброй ночи! И, выбегая на крутой обрыв, Я отражаюсь в озере... Мы видим Друг друга: "Здравствуй!" - якричу... И голосом красавицы - леса Прибрежные ответствуют ме: "Здравствуй!" Кричу: "Прощай!" - они кричат: "Прощай!" Лишь озеро молчит, влача туманы, Но явственно на нем отражены И я, и все союзники мои: Ночь белая, и бог, и твердь, и сосны...
И белая задумчивая ночь Несет меня домой. И ветер свищет В горячее лицо. Вагон летит... И в комнате моей белееь утро. Оно на всем: на книгах и столах, И на постели, и на мягком кресле: И на письме трагической актрисы: "Я вся усталая. Я вся больная. Цветы меня не радуют. Пишите... Простите и сожгите этот бред..."
И томные слова... И длинный почерк, Усталый, как ее усталый шлейф... И томностью пылающие буквы, Как яркий камень в черных волосах.
Шувалово
В СЕВЕРНОМ МОРЕ
Что' сделали иж берега морского Гуляющие модницы и франты? Наставили столов, дымят, жуют, Пьют лимонад. Потом бредут по пляжу, Угрюмо хохоча и заражая Соленый воздух сплетнями. Потом Погонщики вывозят их в кибитках, Кокетливо закрытых парусиной, На мелководье. Там, переменив Забавные тальеры и мундиры На легкие купальные костюмы, И дряблость мускулов и гру'дей обнажив, Они, визжа, влезают в воду. Шарят Неловкими ногами дно. Кричат, Стараясь показать, что веселятся.
А там - закат из неба сотворил Глубокий многоцветный кубок. Руки Одна заря закинула к другой, И сестры двух небес прядут один - То розовый, то голубой туман. И в море утопающая туча В предсмертном гневе мечте из очей То красные, то синие огни.
И с длинного, протяутого в море, Подгнившего, сереющего мола, Прочтя все надписи: "Навек с тобой", "Здесь были Коля с Катей", "Диодор Иеромонах и послушник Исидор Здесь были. Дивны божии дела", - Прочтя все надписи, выходим в море В пузатой и смешной моторной лодке.
Бензин пыхтит и пахнет. Два крыла Бегут в воде за нами. Вьется быстрый след, И, обогнув скучающих на пляже, Рыбачьи лодки, узкий мыс, маяк, Мы выбегаем многоцветной рябью В просторную ласкающую соль.
На горизонте, за спиной, далёко Безмолвным заревом стшит пожар. Рыбачий Вольный остров распростерт В воде, как плоская спина морского Животного. А впереди, вдали - Огни судов и сноп лучей бродячих Прожектора ткможенного судна. И мы уходим в голубой туман. Косым углом торчат над морем вехи, Метелками фарватер оградив, И далеко' - от вехи и до вехи - Рыбачьих шхун маячат парруса...
Над морем - штиль. Под всеми парувами Стоит красавица - морская яхта. На тонкой мачте - маленький фонарь, Что камень драгоуенной ферорьеры, Горит над матовым челом небес.
На острогрудой, в полной тишине, В причудливых сплетениях снастей, Сидят, скрестивши руки, люди в светлых Панамах, сдвинутых на строгие черты. А посреди, у самой мачты, молча, Стоит матрос, весь темный,_и глядит.
Мы огибаем яхту, как прилично, И вежливо и тиох говорит Один из нас: "Хотите на буксир?" И с важной простотой нам отвечает Суровый голос: "Нет. Благодарю".
И, снова обогнув их, мы глядим С молитвенной и полною душою На тихо ухощящий силуэт Красавицы под всеми парусами... На драгоценный камень фероньеры, Горящий в смуглых сумерках чела.
Сестрорецкий курорт
В ДЮНАХ
Я не люблю пустого словаря Любовны слов и жалких выражений: "Ты мой", "Твоя", "Люблю", "Навеки твой". Я рабства не люблю. Свободным взором Красивой женщине смотрю в глаза И говорю: "Сегодня ночь. Но завтра - Сияющий и новый день. Приди. Бери меня, торжественная страсть. А завтра я уйду - и запою".
Моя душа проста. Соленый ветер Морей и смольный дух сосны Ее питл. И в ней - всё те же знаки, Что на моем обветренном лице. И я прекрасен - нищей красотою Зыбучих дюн и северных морей.
Так думал я, блуждая по границе Финляндии, вникая в темный говор Небритых и зеленоглазых финнов. Стояла тишина. И у платформы Готовый поезд разводил пары. И русская таможенная стража Лениво отдыхала на песчаном Обрыве, где кончалось полотно. Там открывалась новая страна - И русский бесприютный храм глядел В чужую, незнакомую страну. Так думал я. И вот она пришла И встала на откосе. Были рыжи Ее глаза от солнца и песка. И волосы, смолистые как сосны, В отливах синих падали на плечи. Пришла. Скрестила свой звериный взгляд С моим звериным взглядом. Засмеялась Вчсоким смехом. Бросила в меня Пучок травы и золотую горсть Песку. Потом - вскочила И, прыгая, помчалась под откос...
Я гнал ее далёко. Исцарапа лЛицо о хвои, окровавил руки И платье изорвал. Кричал и гнал Ее, как зверя, вновь кричал и звал, И страстный голос был как звуки рога. Она же оставляла легкиы след В зыбучих дюнах, и пропала в соснах, Когда их заплела ночная синь.
И я лежу, от бега задыхаясь, Один, в песке. В пылающих глазах Еще бежит она - и вся хохочет: Хохочут волосы, хохочут ноги, Хохочет платье, вздутое от бега... Лежу и думаю: "Сегодня ночь И завтра ночь. Я не уйду отсюда, Пока не затравлю ее, как зверя, И голосом, зовущим, как рога, Не прегражу ей путь. И не скажу: "Моя! Моя!" - И пусть она мне крикнет: "Твоя! Твоя!"
Дюны Июнь - июль
Страница 19 из 19
Следующая страница
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 19]
