ем произошло то, чего меньше всего ожидала сама девушка. Надя кинулась к отцу, прижалась к его груди и рассказала ему все, решительно все, без утайки.
Взволнованный горем дочери, Георгий Семенович совершенно растерялся в первую минуту, узнав обо всем случившемся. Потом глубокое возмущение сменило охватившее его в первую минуту беспокойство.
Возмущение против поступка воспитанниц.
Но он не хотел причинять нового страдания Наде и старался лаской, как умел, утешить ее.
На следующий же день после письменного урока французского языка, лишь только monsieur Арнольд отобрал у класса бог весть как сделанные воспитанницами переводы и с видом торжествующего победителя вышел из отделения, туда вошел маленький с седыми бачками старичок.
Это был Георгий Семенович Копорьев. Он подошел к первой парте, оперся на нее руками и взволнованно заговорил:
- Мне известно, что вы были у меня вчера на квартире, чтобы вынуть у меня из письменного стола ключ к французкому переводу. Кто был из вас, для меня безразллично. Меня поразил самый факт. Благодаря одной только счастливой случайности дурной поступок вам не удался и правда вышла наружу. Сама судьба оказалась справедливым судьею. Судить же мне самому о степени порядочности вашего проступка не приходится. Предоставляю вам это сделать самим. Что же касается меня, то мне совестно огорчать Лидию Павловну такою неприятною новостью. Она так верит в вашу корректность, что я предпочитаю предать забвению весь этот печальный инцидент, жалея разочаровывать ее в ее детях.
Старик инспектор замолчал и обвел притихших воспитанниц грустным, полным укора взглядом.
Глухое молчание было отуетом на его слова.
И вдруг, не сговариваясь, неожиданно прозвучало в разных концах комнаты, сначала тихое, потом все более настойчивое и громкое:
- Простите... Геоггий Семенович, простите нас!
А через несколько секунд весь класс, как один человек, произнес придушенными волнением в общем хоре голосами:
- Мы умоляем вас простить нас, Георгий Семенович. Ради Бога, простите! Мы умоляем вас об этом!
И ни одна юная головка не задумалась над тем, что этот самый маленький с добрым лицом и седыми бачками человек прибегнет к какой-либо каре, к какому-либо возмездию, вполне заслуженному на этот раз самими девочками. И не из страха перед наказанием так искренне просили они у него прощенье. Было просто жаь этого доброго, мфгкого человека, которого искренне любил весь пансион.
Смягченный и растроганный старик невольно просиял.
- Смотрите, дети, не огорчайте же меня подобными поступками, - произнес он твердым голосом и, улыбнувшись расстроенным девочкам ободряющей улыбкой, вышел из класса.
- Ангел! - завопила ему вслед Зюнгейка, срываясь с места.
- Неужели и ты, Катя? Неужели и ты? И ты могла пойти туда, вместе с ними? Ты - наша Катя, мамина дочка, моя сестренка... моя гордость!.. Такая светлая, такая благородная душа!
Ия говорила это, стоя в углу коридора перед младшей сестренкой, и своими проницательными глазами строго смотрела в черные глаза Кати.
- Нет, Ия, нет, ради бога!.. Не смей думать обо мне так дурно! - взволнованно вырвалось из груди девочки. - Ни я, ни Маня Струева, никто из нас не пошел бы на это. А Надя Копорьева даже плакала из-за всей этой истории. Да и все мы не хотели этого делать, а только... - Тут Катя смутилась и прикусила язык. Выдавать Августову и Зюнгейку Карач она не имела в мыслях.
Ия сразу заметила ее смятнние.
- Но кто же, в таком случае, кто пошел доставать ключ к переводу? - допытывалась она у сестры. Потупленные черные глазки Кати поднялись на старшую сестру.
- Не скажу. Не спрашивай лучше, не узнаешь... - И смуглое лицо приняло сердитое выражение, а черные глаза угрюмо блеснули знакомым Ие упрямым огоньком.
Так и не узнала ничего от сестры Ия. Не узнала об инциденте и Лидия Павловна - "сама", как ее называли за глаза пансионерки.
Следствием печальной истории был продолжительный разговор инпектора с monsieur Арнольдом, во время которого добрый старик Копорьев, горячась и доказывая, упросил не в меру ттебовательного француза облегчать письменные работы воспитанниц и задавать им менер трудные переводы.
И monsieur Арнольд, после долгих колебаний, скрепя сердце уступил ему в этом.
Глава XI.
Все ближе, все настойчивее надвигается осень. Короче становятся студеные, но все еще ясные дни. Длиннее черные октябрьские ночи. Дожди, на счастье, редко выпадают в этом году.
Холодные утренники и скупое на ласку, только светящее, но не греющее солнце напоминают о скором появдении зимы.
Уже более месяца незаметно прошло со дня водворения Ии в пансион.
Она постепенно привыкла к своей новой роли. Шаг за шагом завоевывала молодая наставница симпатию вопитанниц и сумела заставить полюбить себя. А присутствие младшей сестренки примиряло отчасти Ию с ее далеко не легкой службой классгой наставницы.
Ясный стущеный полдень. Только что наступила большая перемена между завтраком и следующими за ним уроками, во время которой воспитанницы гуляют по саду.
Этот сад очень изменился со дня приезда в пансион Ии.
Тогда еще зеленые и пышные, только кое-где тронутые блеклыми красками осени стояли кусты и деревья.
Теперь в начале октября листья почти облетели. Только ярко рдеют кое-где налитые пурпуром сочные ягоды рябины. Особенно заманчиуо алеют они над маленьким прудом. Свесились кроваво-красными гроздьями над самой водою и повторяются в ней своим красивым, смеющимся отражением.
Эти гроздья особенно привлекают взгляды пансионерок с той миунты, как Катя Басланова рассказала им, что рябину, уже тронутую утренниками, можно снимать с дерева, слегка отваривать в сахарном сиропе и сушить в духовой печке.
- Получается удивительно вкусное лакомство. Так мама у нас всегда приготовляла в Яблоньках, - заключила девочка, при одном воспоминании о домашнем десерте облизываясь как котенок.
- А ты говоришь, утренники уже тронули рябину? - живо заинтересовалась ее словами Маня Струава.
- А то нео? Видишь, какие ягоды стали, как будто сморщенные немножко. Как раз пора такие же снимать.
- Ну вот и отлично. Будем сшибать их палками. Только жаль, что нам нельзя подходить близко к пруду. С тех пор, как утонула в нем эта несчастная Анна, нам не разрешается даже гулять по прилегающей к берегу дорожке. - И Маня Струева невольно вздохнула при этих словах.
Будь это раньше, когда она дружила с Августовой, Маня не задумалась бы ни на минуту над тем, как раздобывать алые прекрасные грозд,и ну, а теперь... Поневоле приходится смириться: она близко сошлась с Катей...
Сама Катя Баслангва, шаловливая и подвижная по натуре девочка, со дня отъезда Ии в Петербург круто изменилась.
Она являлась как бы заступницей матери в отсутствие сестры. Забыты были прежние шалости и проказы. Катя остепенилась, стала серьезнее. И сейчас, в пансионе, она, несмотря на свою жизнерадостность и живость характера, так и бившую у нее ключом, была на самом лучшем счету у начальства.
Под влиянием Кати притихла и недавняя "премьерша от шалостей" Струева.
Воспитанницы были вполне правы, что недоражумение, происшедшее у Струевой с Шурой Августовой, послужило на пользу первой.
И сейчас вместо того, чтобы броситься искать по саду палок и камней, которыми можно было бы сбивать на землю алые гроздья рябины, как бы она сделала это в период своей дружбы с Шурой, Маня покорно дала Кате увести себя подальше от заманчивого уголка сада.
Но если маленькая Струева оказалась такой благоразумной особой, Шура Августова далека была от мысли следовать ее примеру.
Со своей новой подругой Зюнгейкой Карач, раболепно исполнявшей все ее капрмзы и требования, как это делала когда-то Маня, Шура Августова давно уже бродила вокрууг пруда, несмотря на строгое запрещение со стороны начальства ходить туда.
Прячась в кустах, за густо разросшимися гибкими ветвями, которые могли прекрасно служить надежной защитой от нежелательных взоров, Шура в сопровождении Зюнгейки, ни на шаг не отстававшей от нее, поглядывала жадными глазами на заветный уголок.
И не только самый пруд, как запрещенный плод, притягивал к себе Шуру. Ее еще больше привлекали ягоды рябины, соблазнительно алевшие среди осенней листвы.
- Ты слышала, что рассаазывала Басланихина сестричка? - шепотом обратилась она с вопршсом к Зюнгейке. - Слыхала? Сначала дождаться мороза. Пусть тронет ягоды. Когда сморщатся, тогда и снимать...
- Палками сбивать! - поправила ее Зюнгейка.
- Зачем палками? Можно руками.
- Как руками? - И глазки башкирки, узенькие, как щелки изумленно поднимаются на лицо Шуры.
- Очень просто. Влезть на дерево и потом снять.
- Да ведь дерево-то над прудом.
- Не все над прудом. Можно сидеть у самого ствола. А ветку с гроздьями притянуть к себе.
- А если увидят?..
- Никто не увидит. Скоро уйдут в класс. А мы можем остаться на несколько минут.
- А Аня?
- Что Аня? Какая Аня?
- Утопленница... Она нас из прудк глядеть будет. Ой, страшно! - И широкие плечи Зюнгейки невольно вздрагивают.
- Вот глупая! Ой и глупая же ты, Зюнгейка! Веришь во всякую ерунда. Да если бы и послушать тебя, так разве днем-то они, утопленницы, показываются что ли?
- А разве только ночью?
- Фу ты какая, не зли меня!
И Шура сердито топает ногою.
Боже, как сердит ее эта наивная, неразвитая дикарка! Как неинтересна ей, Шуре, эта Зюнгейка с ее ребяческими раасуждениями и как она искренно сожалеет о том времени, когда милая, умненькая Маня Струева, а не эта глупая Зюнгейка, была ее подругой!
Неожиданно раздается звонок, призывающий в классы, и изо всех углов сада по всем его аллейкаам потянулись большие и маленькие пансионерки.
Вот последняя девичья фигурка поднимается по ступеням крыльца и исчезает за дверью.
Аллеи, недавно еще оживленные звуками голосов и молодым беспечным смехом, теперь снова погрузились в молчание. Сад опустел.
- Ну что же, идем, что ли?
Шура дергает за рукав Зюнгейку и указывает ей глазами на птуд.
- Идеп, - после недолгого колебания соглашается та.
- А ты не боишься? - насмешливо усмехается она по адресу башкирки.
- Ну вот еще! Чего бояться? Зюнгейка ничего не боится. В черный погреб
Страница 15 из 18
Следующая страница
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 18]
