ЛИДИЯ ЧАРСКАЯ ПРИЮТКИ Страница 13

аршие ложились спать на час позднее стрижек, и этим объяснялось то обстоятельство, что во время абсолютного покоя в спальне малышей в двух "старших" дортуарах еще и не думали укладываться в постели.

- Так это они к гмдалке притащились! Ну, ладно, будет вам и гадалка! - вытирая выступившие от смеха в ее крошечных свиных глазах слезы, говорила Липа Сальникова, задорно улыбаясь детям.

- Паланя, - обратилась она затем к высокой, вертлявой, похожей на цыганку девочке с бойко поглядывающими на всех цыганскими же глазами. - Паланя! Ты им погадаешь? А?

- Понятно, погадаю! - лукаво усмехнувшись, симпатичным звонким голосом оозвалась "цыганка", как прозвали подрвги Паланю Заведееву, первую шплунью и заправилу всех проказ в среднем отделении приюта.

- Гадать, так гадать! - рассмеялась Феничка, и черные глазки ее шаловливо блеснули.

- А хныкать не будете? - сурово обратилась к стрижкам рябая Липа.

- Не быдем, - робко за всех отвечала Васса.

- Подумаешь - хныкать, как страоно тоже! - расхрабрившись, крикнула Оня, упирая руки в боки и задирая кверху свою и без того задорную рожицу.

- Ну, смотри! Кто заревет если, того вовеки вечные в наш дортуар не пустим, - пригрозила цыганка.

- А теперь глаза закрыть! Все четверо закройте сразу и носом в стену!.. Раз! Два! Три!

Едва успела произнести последнее слово Паланя, как все три стрижки зажмурились крепко и одним поворотом обернулись спинами к теснившимся к ним среднеотделенкам.

- Когда велю смотреть, можете открыть глаза снова! - командовала "цыганка".

- Ну, а ты что же? - наклонилась к Дуне хорошенькая Феничка. - Делай же все то, что другие...

- Она еще мала! Я лучше ей у себя на постели книжку покажу с картинками, - заступилась за малютку серьезная Гутя.

- Какие нежности - при нашей бедности! - расхохоталась Феничка. - Кто ее звал, а раз пришла с артелью, от артели ни на шаг! Так-то, милые вы мои!

И хорошенькая Клементьева бесцеремонно повернула Дуню лицом к стенке.

Тут между средними поднялось какое-то веселое, чуть внятное шушуканье, какая-то подозрительная беготня... Шорох.. легкий звон... потом с шумом был придвинут табурет под лампу, и кто-то легко и ловко вспргнул на него... Минутная пауза, и та же быстрая рука уменьшила свет в дортуаре.

Теперь в нем царила полутьма. С трудом можно было разглядеть лица.

- Готово! - громким голосом заявила Липа Сальникова. - Можете повернуться, малыши!

Четыре девочки не заставили повторять приглашения и любопытными глазенками окинули дортуар.

Четверо из средних, Липа, Феничка, Шура Огурцова и маленькая, худенькая Шнурова, держали за четыре конца большой теплый платок на полтора аршина от пола. Под платком на опрокинутом набок табурете сидела "гадалка" Паланя. В темноте под платком черные глаза "цыганки" горели яркими огоньками, а из-за малиновых губ сверкали две ослепительно белые полоски зубов.

"И впрямь цыганка-гадалка!" - мелькнуло в головке Дуни, и она пугливо шарахнулась в угол.

- Кто не боится, кто не страшится, - загудел умышленно грубый глкхой голос из-под платка, - пусть войдет в мою палатку и узнает всю правду-матку и про то, что было, и что есть, и что будет, и гаданья моего вовек не забудет. Входи!

- Входи! - эхом откликнулись стоявшие по четырем углам платка девочки.

- Я не подйу. Хоть убейте, не пойду! - испуганно зашептала Паша Канарейкина. - Я с Дуняткой лучше останусь.

- Трусихи! - презрительно фыркнула на них Васса. - А я не боюсь... Глядите! Иду!

- И я тоже! - крикнула Оня.

- Я первая! - тоном, не допускающим возражений, проговорила Васса и шагнула вперед, бросив на Феничку взгляд, без слов выражавший: "Вот видишь, какая я храрая! А ты и знать меня не хочешь".

Несколькими сеукндами позднее она уже стояла под платком перед тоненькой фигуркой Палани.

- Я хочу знать... - начала Васса и тотчас же смолкла.

Худенькая ручка Палаеи протягивала ей в полутьме какой-то холодный круглый предмет. Такой же точно предмет держала в руке и сама "гадалка".

- Молчи и делай все то, что я буду делать! - произнесла заглушенным до шепота голосом Заведеева и, подняв кверху указательный палец правой руки, опустила его под дно небольшого предмета,, оказавшегося самым обыкновенным чайным блюдечком. Такое же точно блюдечко имелось и в руках Вассы.

- Повторяй всякое мое движенье! - еще раз приказала цыганка.

Тут Васса тоже опустила палец под свое блюдечко и долго водила им там, стараясь подражать Палане.

Последняя величавым торжественным жестом перкнесла палец от дна блюдца к своему лицу и стала производить движения у себя по лбу, по щекам, по носу, по обе сороны носа, вокруг глаз и подбородка. И в то же время не переставала ронять слова глухим, деланным голосом.

- Не спрашивай, ничего не спрашивай... Гадалка все видит, все знает и без вопросов... Насквозь тебя глядит. Все примечай за мною и делай то же, и все твои заветные желания исполнятся не позже конца недели...

И опять тоненький палец Палани заскользил сначала по дну блюдца и затем, быстро перенесенный к лицу, с удивительной ловкостью забегал по носу,лб у, щекам и подбородку девочки.

Затаив дыхание, вся охваченная волнением, Васса проделывала со своим блюдцем и лицом то же самое. То есть сначала водила своим детским пальчиком под дном блюдца, затем поднимала костлявую ручонку и на своем собственном птичьем лице производила такие же движения, что и Паланя.

Так длилось минут пять, может быть, немного больше. Вназапно тот же глуховатый бас произнес из-под края палатки:

- Кончено. Можно припустить свету. Уберите платок. С тем же непонятным для малышей-стрижек хихиканьем среднеотделенки отбросили на чью-то постель самодельную палатку. Затем Липа Сальникова вприпрыжку кинулась к лампе, вскочила на табурет и прибавила света.

- Ах!

Это "ах" вылетело из нескольких десятков грудей сразу. И в тот же миг гомерический хохот громкой, без удержу стремителльной волной раскатился по дортуару...

И было чему саеяться...

Посреди спальни стояла костлявая фигурка Вассы с на диво размалеванным сажей лицом.

Индеец не мог бы придумать для себя лучшей татуировки. Глаза Вассы, замкнутые в черных кольцах, были точно в очках... На конце носа сидела комическая клякса из сажи... Над бровями были выведены другие брови... Вокруг рта, на лбу, на щеках целая географическая карта рек с притоками морей и озер... Сажа, образовавшаяся от копоти над дном блюдечка, сделала свое дело!

Не подозревавшая о проделке над нею Васса, смущенная общим смехом, поворачивалась с глупым, недоумевающим видом вправо и влево, и всюду, куда бы ни обращала это пестрое, как у зебры, черное с белым лицо, всюду вспыхивал с удвоенной силой тот же гомерический хохот.

Наконец, Оня Лихарева, хохотавшая вместе с Пашей Канарейкиной и робко хихикавшей Дуней, схватила с ближайшего ночного шкапика кем-то забытое здесь зеркало и поднесла его к лицу Вассы.

- Ай! - вырвалось с отчаянием и испугом из горла последней.

Мгновенно смущение захватило девочку... И тотчас же перешло в самое жгучее бешенство.

Она вся затряслась от злобы... Затопала ногами и внезапно, прежде, нежели кто мог остановить ее, залилась целым потоком слез, и закрыв лицо руками, кинлась вон из спальни среднеотделенок. За нею бросились бежать Оня, Паша и Дуня, все еще не перестававшие смеяться. А за ними летел тот же оглушительный смех и звучали насмешливые голоса:

- Что же вы? Куда же вы? Стрижки! Вернитесь! Не хочет ли кто-нибудь распознать судьбу?.. Не погадать ли кому еще? А? Да вернитесь же! Ха! Ха! Ха! Вот так погадали! Небось долго не забудете! Ха-ха-ха-ха!

Действительно, долго не могли забыть девочки своего "похода" к гадалке. Даже маленькая Дуня от души смеялась, вспоминая потешную птичью физиономию Вассы, мастерски размалеванную "гадалкой".

Одна только Васса не разделяла общего веселья. В оскорбленной, недоброй душе девочки глубоко-глубоко затаилась обида. Простая шутка получила в глазах Вассы какую-то неприятную окраску.

- Ужо отплачу, будете помнить, как надо мною издевки делать! - мысленно грозила она своим обидчицам. За этой обидой погасло и самое ее чувство к хорошенькой Феничке, и она возненавидела ее почти так же, как и смуглую цыганку-Паланю, один вид которой поднимал теперь в десятилетней Вассе далеко не детскую глухую злобу и гнев.



Глава шрстнадцатая





Однажды, за две недели до Рождества, когда все три отделения приюта при свете висячих ламп (день выдался особенно тусклый, темный) и под неустанное покрикивание всем и всегда недовольной Павлы Артемьевны прилежно работали, заготовлляя рождественские подарки для попечителей и начальства, широко распахнулась дверь рабочей комнаты, и приютский сторож торжественно возвестил во весь голос:

- Ее превосходительство баронесса Софья Петровна пожаловали!..

И все сразу засуетились и заволновались при этой вести... В рабочей поднялась неописуемая суета. Девушки и девочки стремительно повскакали со своих мест и спешно стали приводить в порядок свои платья и волосы.

- Баронесса пожаловала! Баронесса! - перелетало с одного края комнаты на другой.

Наказанные - а таковых набиралось немало за время рукодельных часов Павлы Артемьевны, - не решаясь отойти от печки, где стояли "на часах", по выражению воспитанниц, робко напомнили о себе жалобными, полными мольбы голосами:

- Баронесса приехала! Простите, ради бога, Павла Артемьевна!

- Ради Софьи Петровны только! - буркнула им в ответ Пашка, и "часовые" получили желанное прощение.

Баронесса Софья Петровна Фукс, главная попечительница и благодетельница N-ского ремесленного приюта, была всегда Желанной гостьей в этих скучных ккзенных стенах. Желанной и редкой. Баронесса Фукс, богатая, независимая вдова генерала, большую часть своей жизни проводила за границей со своей единственной дочерью, маленькой
Страница 13 из 47 Следующая страница