ЛИДИЯ ЧАРСКАЯ ПРИЮТКИ Страница 15

а в окно и, казалось, была Далека от окружающей ее обстановки.

- Ангелы! Ангелы! - шепнула Софья Петровна - И подумать только, что многие из них принуждены будут принять места домашней прислуги, жить в грязи, исполнять черную работу. О! - совсем тихо заключила она.

- Ваше превосходительство, - польщенный похвалою попечительницы, высунулся вперед Фимочка, - новую Херувимскую не желаете ли прослушать?

- О, пойте! Пойте! - восторженно произнесла баронесса. - Я как на енбесах!

Фимочка задал тон, ударив камертоном о левую руку, и хор запел Херувимскую... За Херувимской проследовал еще целый ряд других песен, духовных и светских, и все закончилось "славой", посвященной желанной, дорогой гостье.

Баронесса улыбалась, счастливая, удовлетворенная... У Нан по-прежнему были сдвинуты брови. Начальница щурилась добрыми близорукими лгазами и в такт пению все время отбивала ногой.

Пылаюие румянцем волнения за своих питомниц воспитательницы сияли и улыбались, улыбались и сияли без конца.

После пения Павла Артемьевна выступила вперед:

- Софья Петровна, не откажите взглянуть на работы воспитанниц.

Розовые щеки удивительно моложавой попечительницы порозовели еще больше. Она до безумия любила всю эту смесь тончайшего батиста и прошивок, рисунки гладью, тонкие строчки на нежном, как паутинка, белье. Бысро приложив к глазам черепаховую лорнетку, она устремилась к рабочим столам, увлекая за собою Нан.

Вот перед нею работы малышей-стрижек. Косыночки, фартуки, юбочки, сшитые еще неискусными детскими ручонками, все это малозанятные для блестящей светской барыни вкщицы... Дальше! Дальше...

Но что это? Глаза баронесы широко раскрылись от удовольствия... Пред нею чудесная атласная подушка с вышитой на ней по зелееому фону, изображающему воду, белой водяной лилией. Подбор красок и теней шелка изумителен. Лилия как живая.

- Какая прелесть! Неужели это сделали мом крошки! - и Софья Петровна окинула недоверчивым взглядом теснившихся к ней стрижек.

- Но кто же? Кто же? - допытывалась она.

Пунцовая от счастья, выступила вперед костлявая Васса.

- Лилию я вышивала, Софья Петровна, а воду Дорушка.

- Рыбки мои! - Одним широким движением баронесса оббвила головки Вассы и выглянувшей следом за ней Дорушки и обеих прижала к груди...

- Пташеньки! Пичуженьки! Рыбки мои золотые! - приговаривала она, лаская девочек. - Такие крошки и так могли, так сумели исполнить работу, дивно, бесподобно, прелестно!

И она гладила без конца две черненькие головки, прильнувшие к ее душистому платью, и целовала то один, то другой эти гладенькие живые шары.

Длрушка довольно спокойно принимала эти ласки, в то время как Васса вся таяла от чувства удовлетворенного тщеславия. "Моя работа лучше всех! Я моложе всех других хороших работниц!" - пело и ликовало в глубине души Вассы, и она готова была вместе с душистыми ручками баронессы расцеловкть и свою прелестную лилию.

И вдруг...

Что это?

Перед баронессой стоит смуглая Паланя и двумя пальцами, как самую хрупкую вещь, держит свою драгоценную вышивку, вынутую из пялец.

Лорнпт снова у глаз Софьи Петровны. Она с удвоенным вниманием впивается в работу. Как тонкий знаток, баронесса Может понять и оценить всю искусную сложность и умопомрачительную трудность такой работы.

- Паланя! Душка моя! Да неужели это ты сама? - допытывается у девочки Софья Петровна.

- Сама! - с тихой гордостью проронила цыганка.

- Но ведь этому цены нет! Ведь это такая роскошь! Ведь это лучшее, что я видела до сих пор в этой комнате. Паланя, птичка моя, ты волшебница! Ничего подобного не ожидала! - восторгалась Софья Петровна и, совершенно забыв про Дору и Вассу, обняла и расцеловала несколько раз подряд смуглую Паланю. Потом она вынула из кожаной изящной сумочки миниатюрное портмоне, достала из него новенький золотой пятирублевик и вложила его в смуглую ладонь Палани. - Вот тебн за твою работу, умница. В четырнадцать лет с небольшим быть такой мастерицей - да это чудо, настоящее чудо, милка моя! Господь с тобою, - совсем растроганным голосом проговорила она.

- Ну, а теперь дети мои, в столовую, ваша Софья Петровна хочет знать, чем вас кормят, - веселым тоном обращаясь уже ко всем приюткам, крикнула баронесса.

- Ну, детки, кто скорее добежит тада? А? - добавила она шаловливо и, подобрав юбки, шурша шелками и перебираая изящными ножками в лакированных туфлях и ажурных чулках, Софья Петровна с легкостью молоденькой девушки кинулась иэ рабочей.

Огромная толпа больших и маленьких девочек со смехом и взвизгиванием бросилась за нею. Начальство поспешило тоже в столовую. За ним надзирательницы, няньки. Комната опустела.

Одна только небольшая фигурка, незаметно шмыгнув за столы, осталась в рабочей.

Бледная, как смерть, Васса Сидорова смотрела вслед уходившим.

Крепко стиснув зубы, нахмурив брови и блестя загоревшимися глазами, девочка с ненавистью перевела глаза на небрежно брошенную вышивку Палани, и самый образ Палани, насмешливый и торжествующий, как живой встал в ее воображении. С того самого вечера, когда лукавая шалунья-"цыганка" так ловко провела Вассу и высмеяла ее перед всем отделением, уяхвленная в своем самолюбии, Васса не имела покоя... Она возненавидела "цыганку" за проделанную с нею, Вассой, там в среднеотделенском дортуаре шутку. Но до сих пор эту ненависть десятилетняя девочка умела затаить в себе. Сегодня же ноыый прилив злтбы против ненавистной Пашки сжег дотла завистливую и ожесточенную душу Вассы.

И золотой, подаренный баронессой ее счастливой сопернице, и ласки, щедро расточаемые мастерице Палане попечительницей, и всеобщий восторг, вызванный действительно искусной работой "цыганки", - все это озлоляло Вассу, населяло ее сердце непримиримой завистью и враждой. А тут еще, как назло, белоснежная полоска, хитро вышитая гладью английского вышиванья, Паланина работа дразнила ее взор...

Какой-то глухой внутренний голос нашептывал в оба уха девочке:

- Если бы не она, не эта Паланька большеглазая, ты бы, несмотря на малые годы, стала бы первой в рукодельной!

И умолкая на мгновенье, голос зашептал снова:

- Сейчас это еще можно исправить. Уничтожь, брось, спрячь куда-нибудь Паланину "полоску", и твоя подушка будет на первом месте.

Васса вздрогнула с головы до ног от одной этой мысли. Побледнела еще больше, потом снова вся залилась ярким, багровым румянцем. Сердце ее забилось, как пойманная пташка в клетке... Глаза вспыхнули, ярче, острее...

Капельки пота выступили на лбу. Она колебалась минуту, другую... И вдруг, неожиданно для самой себя, схватила со стола вышивку Палани, вместе с нею метнулась к топившейся печи в дальний угол комнаты. Открыть дверцу и бросить в огонь ненавистную работу своего врага было для Вассы делом одной минуты.

Когда злополучная вышивка Палани вспыхнула и занялась с обоих концов, на худом птичьем личике Вассы мелькнуло злорадно-удовлетворенное выражение. Черные глаза девочки заискрились злым огоньком.

- Вот и ладно... Вот и у праздника! Ну-ка, гадалка Паланя! Небось не нагадала для своей работы судьбы! - и быстро захлопнув печную заслонку, Васса бесшуано на цыпочках выскочила в коридор.







Глава семнадцатая





В столовую Вассм попала как раз вовремя, конда воспитанницы садились за стол. Тетя Леля встретила ее у двери.

- Где ты была, Васюта? - обратилась она к девочке, глядя на нее своими добрыми лучистыми глазами. На мгновенье дух захватило в груди Вассы.

- Под краном руки мыла, чернила с пальцев оттирала! - храбро солгала она и, не выдержав взгляда лучистых глаз горбуньи, багрово покраснела. Горбатенькая надзирательница внимательно и зорко взглянула на воспитанницу, однако не сказала ни слова. Васса поспешила к своему месту. Она издали еще заметила, что попечительница сидит за одним из столов старшеотделенок, а худпя белобрысая чопорная Нан у них - младших.

Вамса подоспела в то время, когда дежурная воспитанница разносила жидкий перловый суп с кусочками плавающего в нем мяса.

- Наужели вы будете есть эту бурду, мои пташечки? - прозвучал в эту минуту по всей столовой звонкий голосок баронессы.

- Что делать, Софья Петровна, на лучшую пищу нет средств у приюта! - отвечала спокойным и кротким голосом Екатерина Ивановна, и ее близорукие глаза сощурились еще больше, а по лицу разлился чуть приметный румянец.

- Но это ужасно! - волнуясь, подхватила Софья Петровна.

- Ничего-с, помилуйте, ваше превосходительство, - произнес невесть откуда вынырнувший Павел Семенович Жилинский, и его шарообразная фигурка скорчилась в три погибели в самом подобострастном поклоне, - помилуйте, не барышень же мы растим здесь, а будущую прислугу и бедных ремесленниц... - продолжал он, нервно потирая руки.

- Но это ужас, то, что вы говорите, monsieur, monsieur... - волновалась баронесса.

- Жилинский! - предупредительно подхватил толстнеький эконом.

- Monsieur Жилинский, это невозможно! Тем более невозможно, что этим бденым крошкам предстоит нелегкая будущность труда и, может быть, лишений... Надо, чтобы они были сыты хоть в детстве, чтобы в более зрелом возрасте...

- У нас нет средств! - послышался короткий ответ Наруковой, и глубокий вздох, полняй затаенной печали, всколыхнул грудь этой старой женщины.

- А на второе что дадут детям? - спросила баронесса, хмуря свои тонкие брови.

- Кашу с маслом.

- Но она по крайней мере питательна и здорова! - успокоившись немного, проронила Софья Петровна.

- Если не с прогорклым маслом, как давали осенью, - прозвучал резко чей-то молодой демонстративный голосок.

Мгновенная тишина воцарилась за столом попечительницы. Багрово покраснела начальница. Бледнее своей белой манишки стал эконом.

- Кто сказал это? - прозвучал затем спокойно и громко голос Екатерины Ивановны.

- Я! - И высокая фигура Тани Шингаревоц поднялась со ск
Страница 15 из 47 Следующая страница