ЛИДИЯ ЧАРСКАЯ ПРИЮТКИ Страница 24

гуляла и играла с Дуней, уводила ее в свою уютную маленькую комнатку, показывала ей картинки, учила собирать и сушить цветы, играла ей на пианино, умело втягивала скучавшую девочку в общие шумные игры и добилась-таки своего: Дуоя повеселела, окрепла, поправилась за лето и загорела, как цыганенок, целые дни проводя в саду.

И когда вернувшаяся "с дачи" Дорушка увидела смуглую, крамнощекую высоконькую девочку, резво выбежавшую к ней навстречу, то едва признала в ней свою тихую, пугливую и робкую подружку.







ЧАСТЬ II







Глава первая



Прошли-промчались четыре года...

Та же яркая, ясная и приветливая весна заглядывала в хмурые окна угрюмого коричневого здания.

В нижнем этаже приюта помещается огромная прачечная с каменным полом, с большими медными баками и гигантской печью-плитой.

Рыжая Варварушка и ее две помощницы, приютские служанки, в это ясное весеннее утро усердно стирают белье на "волю" для "господ", обычных клиентов и клиенток N-ского ремесленного приюта.

Над двумя другими лоханпами стоят две дежурные по прачечной воспитанницы и тщательно выполаскивают в пенящейся воде тонкие платки, кружева, чулки, воротнички и кружевные и батистовые кофточки, словом, более тонкие вещи.

Мелкое белье, изящные принадлежности туалета стирают сами воспитанницы среднего и старшего отделений приюта.

Над одной из лоханок наклонилась худенькая белокурая девочка с жидкой косичкой совершенно льняных волос. Голубые глаза, несколько широкий нос, тонкие темноватые брови и длинные лучи ресниц на бледном личике - все в ней чрезвычайно привлекательно и мило. Что-то робкое, пугливое в каждом движении тоненького тела, в каждом взгляде кротких, по-детски ясных голубых глаз, что-то стремительное и покорное в одно и то же время.

Мечтательная улыбка изредка трогает тонкие губы и тотчас же отражается в голубых, как лесные незабудки, глазах. Это Дуня. Двенадцатилетняя Дуня Прохорова, проведшая в коричневых стенах приюта долгие, однообразные четыре гтда. Еще пройдет год, и она станет старшеотделенкой, самой молоденькой воспитанницей изо всех "выпускных" старших девиц. А там через два-три года и коричневые стены раздвинутся перед нею и выпустят на волю, на "место", самостоятельной маленькой девушеой эту тоненькую и гибкую, как тростинка, белокуренькую девчурку, такую робкую и тихонькую от природы.

Рядом с нею работает Дорушка. Эта тоже сильно переменилась за четыре года. Из хрупкой, нежной девочки Дорушка стала крупным, рослым четырнадцатилетним подростком. У нее густая темная коса чуть не до пояса. Бойко и разумно глядят карие немного выпуклые глаза. Уверенно улыбаются на добром честном лице пухлые губы, Дорушке нечего бояться будущего. У ее матери оказались небольшие сбережения, позволившие Аксинье уйти от господ и открыть свою собственную малюсенькую мануфактурную лавочку. За лавочкой есть две небольшие светлые каморки-горницы, которые Аксинья решила обратить в мастерскую "дамских нарядов" (правда, очень маленькую, крошечную мастерскую, но все же в мастерскую), лишь только Дорушка окончит свре ученье в приюте.

Девочке своей она поручит место мастерицы и закройщицы, возьмет ей еще двух девиц-швеек на помощь, и, даст господь, они наработают с нею, Аксиньей, не одну копейку на черный день.

Вот эти-тт планы матери и дают уверенность в своем счастье и Дорушке; позволяют ей спокойно и ясно глядеть в неведомуюю жизненную даль.

С Дуней опи дружны, но не по-прежнему.

Счастье Дорушки смущает Дуню... Казалось ей, как-то важнее и отчужденнее стала эта новая самоуверенная и самодовольная Дорушка, толкующая уже теперь о предстоявших заработках "ее" мастерской. У Дорушки нашлись неожиданно подруги из старшего отделения, предлагавшие будущей юной хозяйке мастерской свои рабочие руки.

Бедность и сиротство учат быть дальновидными, и дети, помимо собственной воли, рано перестают быть детьми. Каждая приютка с детства приучается к мысли о заработке.

Вот почему теперь Дорушка, будущая хозяйка, ходит в досужие часы, обнявшись со старшими. Около нее теснятся теперь Липа Сальникова, Паланя Заведеева, Шура Огурцова, ставшие уже два года тому назад старшеотделенками.

Что же касается Фенички Клементьевой и еще двух или трех ее сверстниц, их судьба определялась ясно. Впереди их ждут учительские курсы и места сельских учительниц. О Феничке хлопочет сама баронесса, а этого уже достаточно, чтобы стать "человеком" по-настоящему.

Однако и Дуня не лишена дружбы Дорушки, очень доброй по природе. Несмотря на новых подруг, Дорушка по-прежнему раздает свои гостинцы подругам, и делится добрячка с ними каждым куском. По-прежнему ровна и ласкова она со всеми, а с Дуней ласковее всех, но нет теперь времени Дорушке посвящать все свои досуги Дуне. Целыми днями просиживает она за работой. Изучает выкройки, образцы... Шьет больше, нежели требуется в приюте, словом, всячесуи готовится к сложной роли будущей хозяйки мастерской.

И Дуня изменилась немало...

Всегда молчаливая, с книжкой в руках или с мечтательно устремленным вдаль взором девочка невольно обращает на себя всеобщее внимание. Подруги любят ее за "тихость", начальство за безответность, даже сама "страшная Пашка" снисходительно относится к ней и "спускает" Дуне ее беззаветную привязанность к "тете Леле", принявшей вновь поступивших новеньких младшеотделенок под свое покровительство. А всем хорошо известно, как надолюбливает Пашка горбунью...

Два года тому назад Дуня в один такой же радостный, празднично-яркий весенний день рыдала беззвучно, прильнув к худой и плоской груди горбатенькой тети Лели. Это был незабвенный день расставанья с доброй надзирательницей.

- Не плачь, дитя мое, не плачь, - гладя дрожавшими руками белобрысенькую головку девочки, шептала Елена Дмитриевна, расставаясь с нею, - не на век расходимся, я же остаюсь в приюте, только передаю вас средней наставнице. А ты приходи ко мне, как только сомненье какое-нибудь тебя одолеет или просто взгрустнется, Дунюшка, ты и приди, непременно, слышишь? А я тебе всегда рада буду, как родной, ты и Оля Чуркова самые малюсенькие были у меня... Мне вас всех жальче поэтому, доченьки вы мои... крохотки бедненькме! - заключила, прослезившись, горбунья.

Век не забудет этого дня прощанья Дуня... Ласковая, чуткая, сердечная, как мать родная, любящая их тетя Леля оставляла их, чтобы принять более нуждвющихся в ее ласке новых маленьких стрижек и сдавала их на руки строгой, суровой и требовательной Павле Артемьевне, переадвшей в свою очередь своих подростков-среднеотделенок "педагогичке" Антоине Николаевне, воспитанницы которой уже были определены на места.

Таков был обычай N-ского приюта... И не малпньким рыдающим от горя расставанья девочкам было изменять его.

"Ангел - тетя Леля" оставляла их... И "страшная Пашка" принимала на свое попечение не любивших ее воспитанниц.

Перебирая в своей памяти эту незабвенную картину прощанья с обожаемой горбуньей, Дуня и сейчас ниже склоняется над лоханью, и слезы невольно туманят ее обычно ясные голубые глаза.



- Девоньки, новость! Такая новость! Такая! Сейчас помрете на месте! Рты разинете до ушей!

В облаке пара, наполнявшем прачечную, невысокая тонкая фигура Паши Канарейкиной и ее веснушчатое, с птицеобразным носиком лицо выглядит очень забавным...

Паша - это первая вестовщица и большая проныра среди своих спеднеотделенок. Случалось ли какое-нибудь из ряда вон выходящее событие в прриюте, происходила ли какая-либо неожиданность в хмурых коричннвых стенах, Паша каким-то ей одной свойственным нюхом узнавала обо всем первая и в тот же час благовестила о "событии" по всему приюту.

И сейчас, появившись в неурочное время среди прачечной, Паша явилась непременно с новостью самого неожиданного свойства.

Дуня с Дорушкой, нянька Варварушка и две служанки с любопытством подняли от лоханей головы и воззрились на вошедшую.

- Ну, чего еще выдумала, непутевая? - деланно-сердитым тоном заворчала Варварушка. - Убежала небось из рукодельной, попадет на орехи от Павлы Артемьевны! Как пить дать, влетит!

- Ну, вот! Так вот тебе сейчас, как же, держи карман шире! Небось и Пашка, да и "сама"-то, все с ног сбились. Не до нас нынче. Такая новость! Такая!..

Врешь ты все, Паша, - усомнилась Дорушка и плечом поправила соскользнувшую на потную щеку прядь волос...

- Не я вру, сивый баран врет... А не любо, не слушай, коли вру... - усмехнулась ниыуть не обидевшаяся Паша. - Уж эта умница-разумница наша Дорушка, скажет тоже! Все у нее вруньи, одна она только святоша!

- Да будет тебе! Говори кака-така новость! - осведомиоась Варварушка, и глаза ее блеснули понятным любопытством.

- Ага, разлакомились! - торжествующще расхохоталась Паша. - Ну, так и быть, скажу: барышня к нам в приют поступает! Вот что! - И довольная произведенным эффектом дейстыительно выдающейся новости, Паша обвела всех присутствующих сияющим взглядом.

- Ну? - не то недоверчивым, не то изумленным звуком вырвалось у всех.

- Вот тебе и ну! Ну - лошадям кричат, а мне, Пашеньке, за такую новость поклон и почтение! - засмеялась девочка и даже руки в боки уперла и притопнула ногой.

- Господи! Да неужто барышня? Дорушка, а Дорушка? Верно это? - зашептала Дуня, наклоняясь к подруге.

- А то, вру? - неожиданно выкрикнула Канарейкина. - Вот те Святая пятница. Сама Пятидесятница! Все святители! Провались я на месте, - затараторила с необычайной живостью девочка.

- Пашенька! Не божись! О том свете подумаы! - остановила ее Варварушка.

- Да вы послушайте, новенькая-то какая! Сейчас пришла это она в рукодельную. Барышня, как есть барышня! Платье суконное по два с полтиной за аршин, не вру, ей-богу, локоны по плечам, ровно у херувима. А лицо - картинка. И в корсете, миленькие, сейчас помереть, в корсеье. Совсем барышня! Сказывали, генеральская воспитанница. Си-ро-то-чка! А чулки на ногах-то шелковые со стрелками. Сейчас помереть...
Страница 24 из 47 Следующая страница