ЛИДИЯ ЧАРСКАЯ ПРИЮТКИ Страница 28

а, сверкавшие юмором, влажные от смеха...

Павла Артемьевна даже рот раскрыла от неожиданности. И словнь задохнувшись, не могла выговорить ни слова в первый момент появления шалуеьи. И только после минутной паузы взвизгнула на всю комнату:

- Ага! Ты паясничать! Смешить! Забавлять воспитанниц! Мешать работать в часы рукоделий! Хорошо же, ступай в угол - это первое; а второе - запомни хорошенько, на носу своем заруби: еще одна подобная глупая выходка - и... и я попрошу разрешения у Екатерины Ивановны остричь твои глупые лохмы под гребенку.

- Это нельзя сделать! - произнес спокойно звонкий голос Румянцевой.

- Молчи! Молчи! Наташа! Ах! Наташа! - зашептали испуганно с двух сторон Дорушка и Дуня, дергая ее за передник.

Лицо Павлы Артемьевны побагровело.

- Что ты сказала? - едва сдерживаясь, проговорила она.

- Я сказала, что этого нельзя сделать! - произнесла так же спокойно девочка. - Ведь стригут только малышей-первоотделенок... Или в наказание... А я ничего дурного не сделала, за что бы надо было наказывать меня.

- Но ты дерзкая девчонка... и будешь наказана! - совсем уже не владея собою, произнесла надзирательница. - Еще один протсупок, одна дерзость, и ты лишишься твоих бесподобных кудрей!

Последняя фраза прозвучала насмешливо, и ярко-розовое личико Наташи побледнело как-то сразу. Самолюбивая, избалованная девочка не прощала обид...

- Я отплачу этой фурии, - произнесла она сквозь стиснутые зубы, проходя мимо Фенички с видом оскорбленной королевы в угол за печкой, где уже по своему обыкновению находилась вечно наказанная шалунья Оня Лихарева, поеазывавшая уже издали в улыбке свои мелкие мышиные зубки и незаметно делая головою Наташе какой-то едва уловимый знак.

В руках у Они был чулок. Она вязала его. Всем наказанным полагалось вязать чулки, так как, стоя в углу или у печки, было трудно шить или метить...

- Опять спустила петлю... Павла Артемьевна, позвольте к Дорушке или к Вассе подойти... Я сама не умею поднять... Тут что-то напутано больно! - жалобным, деланно-печальным тоном прозвучал голос Они Лихаревой.

Павла Артемьевна сердито дернула гооловой, взглянув поверх пенсне на шалунью и презрительно поджимая губы, проговорила:

- Бесстыдница! Не срамилась бы лучше. Попроси кого-нибудь из стрижек тебя научить петли поднимать! Леонтьева Маруся, покажи этой дылде...

Маленькая девятилетняя карапузик-девочка покорно встала со своего места и подошла к наказанным.

Однако ей не пришлось исполнить приказания надзирательницы.

С быстротою молнии поднялась со своего места Дорушка и стремительно пробежала с несвойственной ей живостью к печке.

- Павла Артемьевна! Позвольте мне! Я покажу Оне.

После любимицы своей рыженькой Жени Панфиловой и рукодельницы Палани Павла Артемьевна любила больше всех Дорушку. Пренебрегая исскусницей Вассой с того самого времени, как, будучи еще малышом-стрижкой, Васса сожгла работу цыганки Заведеевой, суровая надзирательница отличала великолепно, не хвже Вассы работающую Дорушку.

А благонравие и благоразумие последней еще более привязывали Павлу Артемьевну к девочке.

Поэтому Дорушке не было отказа ни в чем.

- Позволите? - еще раз почтительно осведомился звонкий голосок Ивановой.

- Уж бог с тобоы! Показывай! - согласилась рукодельница.

Дорушка стпеенно поправила ошибку в вязанье Они и снова вернулась на свое место.

- Скучно стоять так-то! Давай клубки подбрасывать, чей выше полетит? - предложила шалунья Оня своей соседке и товарищу по несчастью. И в тот же миг в углу за печкой началась легкая, чуть слышная возня. Выждав минуту, когда Павла Артемьевна, повернувшись спиной к наказанным, стала внимательно разглядывать растянутую в пяльцах полосу вышивки у старшеотделенок, Оня с тихим хихиканьем подбросила первая свой клубок.

- Выше нашей колокольни! - произнесла она, скорчив при этом одну из уморительных своих гримасок.

- Выше самой высокой горы в мире! - прошептала ей в тон Наташа. И ее клубок взвился и полетел как воздушный шар к потолку.

- А мой выше неба! - и снова Онин клубок разлетелся кверху. За нпм следили напряженным взглядом исподлобья глаза ста двадцати воспитанниц, для виду склонившихся над работой. Павла Артемьевна, не замечая ничего происходившего у печки, все еще продолжала рассмативать полосу вышивки на конце стола старшего отдрления.

Вдруг что-то белое, крупное и крепкое, как незрелое яблоко, промелькнуло перед ее глазами и больно ударило по лбу склонившейся над пяльцами надзирательницы.

- О-о! - стоном ужаса пронеслось по комнате.

- А-а-а! - недоумевающе и грозно протянула рукодельнвя и быстро повернула голову в сторону наказанных. Это была страшная минута...

Бледная, как изразцы печи, у которой она стояла, Наташа Румянцева с дико и испуганно расширенными глазами безмолвно смотрела на Пашку. Выбившиеся пряди волос, успевшие выпорхнуть иэ прически и завиться еще пышнее и круче, упали ей на лоб, и испуганное, пораженное неожиданностью лицо казалось еще бледнее от их темного соседства.

Дрожащие губы что-то шептали беззвучно.

Павла Артемьевна, побагровевшая от ярости, плохо понимала, казалось, весь только что происшедший здесь ужас. Она стремительно подскочила к Румянцевой, подняла руку и изо всей силу дернула девочку за волосы, за черную отделившуюся и повисшую над ухом курчавую прядь...

- А... а... - прошипела она, - ты так-то! А-а... а! Клубком бросаться в меня... в твою наставницу... Ты... дрянная... дерзкая... ты!..

И она вторично протянула руку к волосам Наташи...

Но тут совсем неожиданно черная головка метнулась в сторону... И за минуту до этого испуганное и растерянное лицо внезапно преобразилось.

Гнев, гордость и оскорбленное достоинство отразмлись в помертвевших чертах Наташи... Огоньки ненависти и угрозы загорелись в черных глазах.

- Не смеете... вы не смеете меня драть за волосы... Этого нельзя... Я этого не позволю! - истерическими нотками крикнул дрожащий и рвущийся молодой голос.

И тоненькая, обычно слабая рука подростка с силой впилась в пальцы наставницы.

- Ты с ума сошла! - не своим голосом взвизгнула Павла Артемьевна. С пылающим лицом, сверкая глазами и трясясь от злобного волнения, она стояла с минуту безмолвно, меря взглядом осмелившуюся так грубо защищать себя воспитанницу.

В рабочей комнате стало тихо, как на кладбище... Девушки и дети с ужасом , рсзлитым на лицах, сидели ни живы ни мертвы во время этой сцены.

Прошла добрая минута времени, показавшаяся им чуть ли не получасом, пока Павла Артемьевна пришла в себя и обрела дар слова.

Какой-то крадущейся, кошачьей походкой снова приблизилась она к виновнице происшествия и затянула своим пониженным до шепота, шипящим голосом:

- Так-то, миленькая! Не скажешь ли, что нечаянно сделала эту гнусность? И солжешь... солжешь! Нарочно сделала это... И за волосы драть не смею, говоришь?.. И прекрасно! И прекрасно! Зато совсем срезать их смею... Публично! Понимаешь?.. В наказание... У Екатерины Ивановны этого наказания потребую... Понимаешь ли? Или лохмы твои тебе обстригут... Или... или я ни часа не останусь здесь в приюте. Ни часа больше. Поняла?

Тут она повернулась к по-прежнему бледной, как мертвец, Наташе спиной и почти бегом бросилась к двери, роняя отрывисто и хрипло на ходу:

- Не потерплю, не потерплю... или она наказана будет, или... или... - И стремительно скрылась за дверью.

Лишь только ее крупная фигура исчезла за порогом рабочей комнаты, воспитпнницы старшие и средние стремительно повскакали со своих мест и окружили Наташу.

- Милая... родненькя... бедняжечка Наташа! Да как же это тебя угораздило в нее попасть! Господи, вот напасть-то какая! Да что же это будет теперь! - шептали они, с явным состраданием глядя на девочку.

Сама Наташа казалась гораздо менее взволнованной всех остальных... Отстранив от себя рыдающую Феничкку, она громко произнесла, обращаясь к подругам:

- Все это вздор и глупости! Никто меня не посмеет пальцем тронуть. Что я за овца, чтобы дать себя остричь! Чепуха! За что меня наказывать?.. Я не виновата... И оправдываться не стану... И вы не смейте! Слышите, не смейте заступаться за меня! Так понятно, что не нарочно это вышло. О чем тут говорить?

И, пожав плечами, она отошла к столу и как ни в чем не бывало принялась за работу.

Тихо перешептываявь и вздыхая, принялись за прерванную работу и остальные воспитанницы.

Вошедшей получасом позже Павле Артемьевне не пришлось унимать, против ожидания, взволнованных "бунтовщиц".

- Тихо? Тем лучше, - зловеще прозвучал ее голос с порога, и, обведя торжествующим взрром воспитанниц, она остановила глаза на Наташе и произнесла, отчеканивая каждое слово: - Наталья Румянцева! Ты по приказанию госпожи начальницы будешь острижена завтра после общей молитвы в наказание за дерзость и непослушание по отношению меня.

И снова взгляд, полный торжествующей радости, обежал лица испуганных воспитанниц.

Тихое, испуганное "ах" сорвалось одним общим вздохом у девушек.

И взоры всех с сожалением и горечьж обратились к Наташе.

Ни один мускул не дрогнул в лице девочки. Только черные глаза ответили надзирательнице долгим, пристальным взглядом, а побелевшие губы произнесли чуть слышно:

- Этого никогда не будет!

И черная головка низко склонилась над рабочим столом.



Глава пятая





- Этого никогда не будет, - произнесла еще раз мысленно девочка, когда после вечерней молитвы воспитанницы поднимались парами по лестнице в дортуар.

В спальне среднеотделенок было особенно тихо в этот злополучный вечер. Воспитанниц перед ужином водили в баню, и они теперь в белых головных косыночках на головах и в теплых байковых платках, покрывающих плечи, сновали по обширной спальне и прилегающей к ней умывальной комнате и по длинному, полутемному коридору, тихо шепотом делясь между собою в
Страница 28 из 47 Следующая страница