Л. А. Чарская За что? Моя повесть о самой себе. Страница 10

юсь здесь, как чувствую себя отлично без них.

Вова сидел по соседству с Лили за обедом и внимательно слушал громкий и непринужденный рассказ Лили. Лили держала себя совсем как взрослая. После обеда хозяйка упросила одного из присутствовавших офицеров сыграть на рояль. Он сел, и через минуту из-под белых длинных пальцев офицера полились чудные звуки. Мне, казалось, что эти, что эти звуки говорили о цветах и небе, таком лазоревом и прекрасном в летнюю пору, и о пении райских птичек, -- вообще о чем-то ином, чего еще не могла понять, но уже смутно охватыавла впечатлительная, душа маленькой девочки...

Я стояла глубоко-потрясенная, взволнованная... Я забыла все: и стычку в саду с молодежью, и ненавистную Нэлли Ронову, словом все, все... Мне казалось, что я нахожусь в каком-то волшебном чертоге, призрачном и прекрасном, где легкокрылые прозрачные существа витают в голубом эфире и поют чудесный гимн, сложенный из дивных звуков!

Вдруг резкий смех, раздавшийся над моим ухом, точно ножом резнул меня по сердцу.

-- Пожалуйста, не проглоти нас, Lydie, ты разинула рот, как акула.

И вмиг, и призрачный чертог, и легкокрылые эльфы -- все исчезло. Предо мною стояла рыжая Лили и хохотала до слез над моим открытым ртом и над моим растерянным видом. Но странно, я не рассердилась в этот раз на маленькую насмешницу. Моя голова еще была полна звуков, слышанных только что. Мое сердце горело.

-- О, как он играет! Как он играет, Лили! -- произнесла я задыхаясь.

-- Тебе нравится? -- подхватил подбежавший к нам Вова и посмотрел на меня сияющими влажными глазами. -- Гиллерт (так звали офицера, игравшего на рояле) -- молодец! Только и Лили молодец тоже. Если б ты только слышала, как она играет на гитаре и поет цыганские песни!

-- Что? Лили поет? Ах, Лили, спойте пожалуйста. -- Восклицали на разные голоса мужчины и дамы, окружив нас. -- Пожалуйста, Лили.

В одну минуту появилась откуда-то гитара, кто-то выставил на середину зала стул, кто-то усадил на него Лили, которая отнекивалась и ломалась, как взрослая. Потом привычным жестом рыжая девочка ударила рукою по струнам и струны запели...

Подняв высоко голову и сощурив глаза, Лили пела:

Ей черный хлеб



в обед и ужин...



А потом:

Спрятался месяц за тучку...



и еще что-то.

Все аплодировали, смеялись и кричали браво.

-- Не правда ли, великолепно? --с просил, подбежав ко мне, Вова.

-- Вот уж гадко-то! -- самым искренним голосом вырвалось у меня.

-- Ах, какая ты дурочка, Лида, -- рассердился Вова, -- Лили бесподобна -- она поет, как настоящая цыганка. Ранский говорит, что отличить даже нельзя.

-- Ну, я не поздравляю настоящих цыганок, если они так каркают, как Лили, -- расхохоталась я.

-- Ах, скажите на милость! Да ты просто завидуешь Лильке, вот и все! -- неожиданно заключил Вова.

Завидую? А пожалуй, что и так! Вова сазал правду. Я ненавижу сейчас Лили, ненавижу за то, что все ее хвалят, одобряют, восхищаются ею. Ею, а не мною, маленькой сероглазой девочкой, с такими длинными ресницами, что глаза в них, по выражению Хорченко, заблудились как в лесу. И мне страшно хочется сделать что-нибудь такое, чтобы все перестали обращать внимание на Лили и занялись только мною.

Я думала об одном: вот, если бы сейчас высоко над потолком протянули проволоку, и я, в легкой юбочке, осыпанной блестками, с распущенными локонами по плечам, как та маленькая канатная плясунья, виденная мною однажды в цирке, стала бы грациозно танцевать в воздухе... О, тогда все наверное бы пришли в неистовый восторг, аплодировали мне, как в цирке аплодировали канатной плясунье, и как теперь аплодируют здесь Лили.

-- Что с вами? Над чем вы задумались, маленькая принцесса? -- послышался над моим ухом знакомый голос.

Я живо обернулась. За мною стоял Хорченко.

-- Мне скучно! -- протянула я унылым голосом.

-- Если только скучно, то этому горю помочь можно! Пойдемте.

И быстро подзватив меня под руку, он повлек меня через всю залу в кабинет хозяина, где я увдала несколько человек офицеров, стоявших в кружок, в центр в которого румяный весельчак Ранский отплясывал трепака.

-- Вот видите, как у нас весело! -- шепнул мне Хорченко и тотчас крикнул, обрвщаясь к офицерам:

-- Господа, стул принцессе, она хочет смотреть.

-- А плясать со мною не хочет? -- лукаво подмигнул мне глазом, спросил Ранский, выделывая какое-то удивительное па.

-- Ужасно хочу! -- вырвалось у меня, самым искренним образом и тут же я добавила мысленно: -- "Пускай Лилька "каркает" в зале, а я тут им так "отхватаю" трепака, что они "ахнуть".

И, не дожидаясь вторичного приглашения, под общие одобрительные возгласы, я вбежала в круг и встала в позу.

Вмиг откуда-то в руках Хорченко появилась гаомоника и бойкий мотив "Ах, вы, сени, мои сени" понесся по комнате.

То отступая, то подбегая ко мне, Ранский подергивал плечами, выворачивая ноги, мотая головою и вдруг разом грянулся на пол и пошел в присядку. Точно что ударило мне в голову... Дрожь восторга пробежала по моим жилам и я полетела быстрее птицы, описывая круги, взмахивая кудрями, с которых давно уже упала голубенькая кокарда, и вся ходуном ходя от охватившего меня огня пляски.

-- Ай да Лидочка! Ай да принцесса! Молодцом! Молодцом! -- кричали то здесь, то там в тесно обступившем нас кружке зрителей.

"Ага, чья взяла, рыжая Лилька? Твое глупое карканье или моя пляска?" -- молнией промелькнула во мне торжествующая мысль и, прежде чем кто-либо успел остановить меня, я, по примеру моего партнера Ранского, пустилась в присядку. Вся тонкая, ровная и ловкая, как мальчик, я отбивала дробно и мелко каблуком, отбрасывая ноги то влево, то вправо, то подскакивая на пол-аршина от земли... Этому уж меня не учил "солнышко", этому я случайно выучилась от денщика Петра, когда он плясал как-то у кухонного крыльца в одно из воскресений.

Щеки мои горели, как жар, глаза блестели, растрепавшиеся волосы бились по плечам. Я слышала шумные возгласы одобрения, восторга -- и вдруг... внезапно над моим ухом прозвучала фгаза:

-- Божже мой! Да неужели же это ваша девочка, Alexis? И я увидела "солнышко" о бок с Нэлли Роновой на пороге. Никогда не забуду я выражения лица моего папы. Мне казалось, что он готов был провалиться от стыда сквозь землю. А в глазах Нэлли Роновой отразился такой красноречивый ужас, что мне даже страшно стало за нее.

"Солнышко" быстро подошел ко мне, нагнулся к моему уху и шепнул сердито:

-- Ты сейчас же отправишься домой.

"Вот тебе раз! После такого успеха и вдруг..." Я больно закусила себе губы, чтобы не расплакаться от жгучего чувства стыда и обиды. Когда я шла мимо Нэлли, она сказала:

-- Можно ли так воспитывать девочку, Alexis? Это дикарка какая-то, мальчишка! Прасо, ее следовало бы отдать в институт!

-- Да, да! -- как-то особенно быстро произнес папа, -- я отдам ее будущею осенью в институт, только надо будет раньше пригласить гувернантку, чтобы ее подготовила.

"Ага! Опять гувернантка... и институт вдобавок... И все из-за этой непрошенной тетушки!"

Как я ее ненавижу...

Противная!



ГЛАВА IV.



Мои добрые феи. --Большая неожиданность. --Катишь.



"Черная, толстая, белая или худая будет у меня гувернантка? Маленькая, как карлица, или высокая, какж ердь?" Вот вопросы, которые мучили меня всю дорогу от Царского Села до Петербурга, когда мы ехали с тетей Лизой в Николаевский институт, где мы должны были встретить новую гувернантку, которую выбрал мне "солнышко". Она, как объяснила мне ття Лиза с какою-то особенно загадочной и таинственной улыбкой, живет в этом институте. По словам тети она злая, строгая, старая дева с длинным носом и сердитым голосом. Я заранее уже решила ненавидеть ее. И всю дорогу из Царского я измышляла способы, как бы насолить противной гувернантке, втайне досадуя на "солнышко", что он мне выбрал такую.

Приехав в Петербург, раньше чем отправиться в институт, мы заехали отдохнуть и закусить на Николаевскую улицу, гбе жили постоянно мои тети Лина и Уляша.

-- Тетя Лина! Тетя Уляша!-- вскричала я, лишь только Матреша, тетина прислуга, отерыла нам дверь,-- вы слышали новость? У меня гувернантка будет и в институт меня отдадут. Это тетя Нэлли так посоветовала, Нэлли Ронова. Вы знаете ее?

При эоом имени все мои три тети переглянулись с каким-то совершенно непонятным для меня выражением. Они сидели все трое тут в ту минуту, когда маленькая сероглазая девочка ураганом влетела в их уютную светлую столовую. Тетя Лина, по-своему обыкновенно, плела бесконечное кружево на толстой, набитой песком подушке с бесчисленными кьклюшками. Крестная, моя любимица Оля, шила что-то у окна в то время как Юял или, как я ее называла, Уляша тщательно резала колбасу на тарелке маленькими, тоненькими ломтиками.

Уляша занималась хозйяством, и весь дом был у нее на руках. Я ее вижу, как сейчас, очень высокую, полуседую, с мистическим взглядом несколько испуганных черных глаз, с безумной приверженностью ко всему таинственному. Милая Уляша! Она, сама того не замечая, поддерживала во мне, ребенке, ту же любовь ко всему сверхъестественному, которое жило в ее душе. Она единственная из теток знала историю серой женщины, являвшейся мне постоянно в трудные моменты моей жизни...

-- Гувернантка?-- произнесла Линуша и ее полные щеки запрыгали от внутреннего смеха.-- Да мы давно знаем твою гувернантку!

-- Она старая?-- спросила я, вся сгорая от нетерпения,-- Неправда ли, Лина?

-- Ужасно! -- расхохоталась Линуша, -- Совсем ветхозаветная, уверяю тебя!

-- И нос у нее крюком, как у птицы,-- добавила Оля.

-- И глаза выпуклые и злющие, как у совы!-- присовокупила тетя Лина.

-- Оставьте! Что вы волнуете даром девочку. Она и без того нервна и впечатлительна без меры,-- произнесла с укором тетя Уляша.

-- Пойдем лучше убираться в туалете, Лидюша! -- предложила она мне.

Ах, этот туалет! Чего-чего только там не было! И изящные коробочки, оклеенные раковиной, и фарфоровы
Страница 10 из 46 Следующая страница