Л. А. Чарская За что? Моя повесть о самой себе. Страница 15

го зверька.

-- Ай! Ай! Ай! Вот злючка-то...-- подскочила с другой стороны толстенькая, как кубышка, девочка, очень маленького роста, по прозвищу Додошка, а по фамилии Дуня Даурская.--Mesdam'очки, берегитесь! Она сейчас бросаться начоет. Ворона противная! Недаром и фамилия-то такая: Воронская. От вороны происходит. Рот большой, глаза злющие... по шерсти и кличка.

-- Ворона, и правда ворона!-- запищали, закричали и завизжали кругом меня.

-- Ворона! Ворона! Дикарка! Кусака! Злючка!-- кричали на тысячу ладов и голововв округ меня девочки. Но громче всех раздавался голос Колибри, которая, очевидно, возненавидела меня всей душой.

Крики были в самом разгар, когда внезапно перед нами, как из-под земли, выросли две девочки: одна уже знакомая мне Оля Петрушевич, другая -- очень красивая, изящная, рыже-красная стройная девочка, с точеным носиком и большими карими на выкате глазами. Во внешности ее было что-то аристократическое, начиная с гордого, точеного личика и кончая крохотной ручонкой необычайной красоты, которой, судя по отточенным ногтям, она тщательно занималась.

Рыжая девочка вместе с Ольгою Петрушевич с трудом протискалась в круг, встала подле меня и, обведя класс презрительным взглядом, произнесла, безупречно выговаривая слова с чистейшим парижским акцентом:

-- Ayez donс honte, mesdemoiselles, de taquiner la petite. Il vous manque Ю с'est qui parait du сoeur et de pitiИ! (Стыдитесь, барышни, обижать маленькую. У вас недостает сердечности и сострадания.)

-- О! О! француженка зафранцузила!

-- Ваше сиятельство, сподобили нас грешных! -- ломаясь и кривляясь, подсаочила к ней толстушка Мендель, прозванная ее подругами Менделыней.

-- Какая пошлость! -- повела плечами рыжая девочка. -- С тобой (тут она ткнула своим холеным изящным пальчиком по направлению Мендель) я и разговаривать не хочу. Ты слишком пуста и ничтожна. Но ты, Рант, и ты, Дорина, и вы, все прочие, стыдитесь! Ольга, пойдем! -- резко позвала она свою подругу.

-- Ваше Сиятельство, великолепная княжна Голицына, светлейшая графиня Остерман, не извольте лишать нас вашего чудесного общества! Не повергните нас во тьму кромешную, где быдет плач и скрежет зубовный! -- пищала кудрявая Рант, низко склоняясь перед рыжеи девочкой.

-- Француженка из Митавы! -- закричала до сих пор молчавшая Колибри.

Княжна Голицына быстро обернулась.

На ее матово-бледных щеках вспыхнул яркий румянец.

-- Молчи! -- произнесла она внушительно и веско, ни на йоту не повышая, однако, своего звучного голоса. -- Ты забыла, Дорина, кто я и кто ты! Имя моего прапрадеда известно всему миру за его заслуги перед Россией, а кем были твои предки -- покрыто мраком неизвестности.

-- Гордячка! Противная! -- зашипела Дорина ей вслед и все ее лицо перекосило от злости.

Княжна только плечами повела, вполне игнорируя ее брань.

Петрушевич подошла ко мне и сказала:

-- Слушайте, Воронская. Помните поговорку: на всякое чиханье не наздравствуешься. Пусть себе бранятся и шумят. У нас, в институте, на каждую новенькую нападают. Это уж так заведено и повторяется постоянно. Вы лучше сядьте в уголок да на завтра уроки выучите. Нам немецкие глаголы спрягать задано. Хотите, я вам помогу?

Я от души поблагодарила милую девочку и охотно погрузилась в предложенную ей мне книгу спряжений.

Но глаголы мне решительно не давались в этот вечер. Усталость ли брала свое, или масса впечатлений, пережитых за день, давали себя чувствовать, по то, что мне казалось таким легким и простым на уроках Катишь, совсем не шло мне в голову сегодня. Я билась, мучилась, терзалась, доходя до десятого пота. Но проклятые глаголы выучить не удавалось. M-lle Рабе и пепиньерка давно вернулись от начальницы. Перрвая села на кафедре, вторая у столика, и вмиг и столик, и кафедрс были окружены девочками, торопившимися ответить заданный на завтра урок.

Уже более половины класса сдало злосчастные глаголы, а я все еще сидела над ними.

Наконец Петрушевич подошла ко мне, предварительно взглянув мрмоходом, что я делаю.

-- Не идет? -- осведомилась она.

-- Ах, совсем не идет! -- отвечала я чистосердечно.

Тогда она подсела на край моей скамейки и живо пояснила мне урок. Через минут двадцать я успешно отвечала заученные глаголы уже у кафедры, не обращая ни малейшего внимания на Колибри, как раз стоявшую против и строившую мне гримасы.

В восемь часов раздался звонок, призывающий нас к молитве и вечернему чаю. Снова выстроились пары, снова смуглая черноглазая девочка заняла свое место подле меня и мы чинно двинулись в столовую, где нас ждала вечерняя молитва и кружки мутного кориневого, отдающего мочалой чая, с сухой булкой.

После чая мы поднялись по "черной" лестнице на четвертый этаж и вошли в "дортуар", как называлась в институте спальня.

Это была длинная комната, в которой спали два класса, шестой и седьмой, и в конце которого находились двери в комнаты классных дам и ширмы, отгораживающие от нас постели дежурных пепиньерок. С другой стороны к дортуару прилегала небольшая комната, где был устроен медный жолобъ для умыванья, с дюжиной кранов. Тут же стояли комоды с выдвижными ящиками, в которых дортуарные девушки устраивали себе на ночь постель.

Лишь только мы поднялись в дортуар, m-lle Рабе подвела меня к крайней от дверей кровати, застланной жидким нанковым одеялом и сказала:

-- Тут ты будешь спать.

Я оглянулась кругом. В голова у меня была постель рыжей княжны-графини. Я видела ее изящную фигурку подле кровати, спешно расстегивающую платье.

Рядом находилась кровать очень некрасивой и крайне антипатичной рялой девочки, самой старшей и самой ленивой из всего класса, как я узнала в тот же вечер от Петрушевич. Фамилия ее была Беклешова, прозвище "Бабушка", так как она была самая старая из седьмых.

Едва я успела сориентироваться немного, как чей-то насмешливый голос произнес: - - Что ж ты стоишь, сложа ручки, а? Или ты думаешь, что тебе постель стлать будут?

И Зина Дорина, пробегая мимо меня в одной нижней юбочке, с мыльницей в одной руке и зубной щеткой в другой, насмешливо и дерзко улыбнулась по моему адресу.

-- Стели постель! -- неожиданно скомандовала она и прелестное лицо ее приняло вдруг злое, отталкивающее выражение.

-- Зачем? -- произнесла я спокойно. Дома мне стлала постель прислуга. И теперь девушка постелет. У папы довольно денег и он будет платить здешней прислуге, чтобы она служила мне.

-- Ты совсем глупая, я вижу, Воронская, -- расхо­хоталась Колибри, -- никто даже за деньги и не притронется к твоей постели, можешь быть уверена в этом...

-- Ты сама глупая, -- произнесла я, с ненавистью глядя в ее красивое лицо.

-- Не смей меня называть так! -- вспыхнула она.

-- И ты тоже не смей! Тогда и я не буду. Сама глупая, а...

-- Кто? Я? Я глупая? Ты опять! Mesdam'очки! -- плаксивым голосом обратилась она к классу, -- слы­шите, как она обижает меня?

-- Кто? Новенькая? Да как ты смеешь! -- внещапно окружив меня со всех сторон, напали на меня девочки.

-- Ах, ты, ворона!

-- Вот, посьой, мы проучим тебя.

-- Гордячка!

-- Злючка!

-- Вороненок ощипанный!

Так кричали они, прыгая и вертясь вокруг меня.

Они успели уже снять с себя форменные платья и белые пелеринки и теперь были в холстинковых юбках, кофтах и чепчиках-колпачках, завязанных тесемками на темени

Они скакали, прыгали, приговаривая:

-- Злючка этакая! Гордячка! Заиньку выдумала обижать! Вот еще!

Я заткнула уши, зажмурила глаза и бросилась лицом в подушку, чтобы не слышать и не видеть моих маленьких врагов.

К несчастью, Петрушевич и Голицына были далеко на этот раз и не могли защитить меня, как в классе.

Долго ли, коротко ли пролежала я так, зарывшись с головоц в подушку, как вдруг почувствовала чье-то прикосновение к моему плечу. Я дернула плечом, чтобы освободиться, в полной уверенности, что это одна изъ моих мучительниц трогает меня. Но в ту же минуту строгий голос раздался над моим ухом:

-- Это еще что за новости? Валяться в платье на постели! Сейчас же подняться! Сию минуту! И предо мною предстало строгое лицо и насмешливые глаза m-lle Рабе.

Пепиньерка Комисарова стояла за ней и, покачивая головой, говорила:

-- Сейчас видно избалованную девчонку. Этакая капризница, право!..

-- Дуся mademoiselle! Она и постели стлать не хочет! -- раздался сладенький голос Колибри, -- она говорит, что ей девушка стлать будет и что у ее папы хватит денег запшатить за это.

-- Какой вздор! -- вспыхнув произнесла m-lle Рабе. -- Сейчас же изволь стлать постель. Слышишь? У нас в институте заведено, что воспитанницы сами должны стлать свою постель. Понимаешь?

Нечего делать -- пришловь покориться. Недовольная, надутая и сконфуженная немало, я принялась за мое новое непривычное занятие, стараясь не встречаться с насмешливыми лицами моих врагов.

-- Ну, вот и отлично! -- несколько смягчась, произнесла m-lle Рабе, -- а говоришь, что не умеешь...

И потом, минуту спустя, она положила мне на плечо свою , зченящую браслетами и порт-бонерами, руку и проговорила:

-- Помни, Воронская, тут все равны и никто не смеет отклоняться от тех обязанностей, которые назначены для всех воспитанниц.

Затем, отвернувшись от меня, она захлопала в ладоши и закричала.

-- Schlafen, Kinder, schlafen! (Cпать, дети, спать!)

Все сорок девочек уже лежали в своих постелях. Отделение дортуара шестых -- наших соседок последовало их примеру. Девушка-служанка спустила газ в рожке. И скоро дортуар погрузился в полутьму.



ГЛАВА IV.



Мечты о доме.-- Я решаюсь бежать.-- Волшебница.



Ночник слабо освещает длинную казарменного типа комнату с четырьмя рядами кроватей. Все давно спят, и наши, и шестые. Гробовая тишина стоить в дортуаре. Только изредка слышится вырвавшиеся случайно вздох из груди какой-нибудь сонной девочки или невнятный бред прерцвает на мгновенье жуткую, давящую тишину ночи. В полумраке дортуара чуть белеют бе
Страница 15 из 46 Следующая страница