Л. А. Чарская За что? Моя повесть о самой себе. Страница 19

о я уже ничего не помнила и не понимала.

-- Нет! Не я сошла с ума, а вы, вы все! -- запальчиво с новым и новым приивом негодования закипала я. -- Разве это честно? Разве порядочно'? Раз задумали травлю, худо ли, хорошо ли, но ведите до конца, а то инспектора испугались! Исподтишка только свои штучки проделывать умеете, а той смелости нет, чтобы открыто при всех действовать, начистоту! Стыдитесь! Ведь это малодушие, трусость, гадость!

-- Воронская! Дрянь! Мальчишка! Как ты смеешь ругаться, противная! -- полетело мне в ответ.

-- Да, да, да! Смею! Смею! Смею! -- подхватила я с каким-то новым приливом негодования. -- Смею! Во-первых, вся эта история -- нечистая, протичная, грязная! Прежде всего ведь он больной -- Миддерлих, и смеяться над болезнью -- гадость! Пусть я дрянь и мальчишка, но я вам говорю, что сама никогда бы не сделала ничего подобного. Подлость это -- да, да, да!

Мои глаза так и бегали по толпе окруживших кафедру девочек. Мое лицо и щеки пылали, уши горели и вся я тряслась от гнева, жалости и негодования.

-- Воронская, гадкая, скверная, фискалка! -- слышала я чей-то взбешенный голос и мгновенно что-то тяжелое пролетело мимо меня и ударилось в стену.

Я презрительно повела плечом, не стараясь даже взглянуть на того, кто пустил в меня книгой. Я только обводила глазами толпу всех этих девочек, взвволнованных, взбешенных и возбужденных не менее меня. Оскорбления, щедро брошенные им по их адресу, не прошли даром.

-- Воронская! Негодная! Противная! Сорвиголова! Дикарка! Мальчишка! -- кричали вокруг меня исступленные голоса.

И вдруг весь этот шум и гам покрылся здоровым, трезвым и резким окриком:

-- Молчать! Сию минуту молчать! Галдят, точно мальчишки! Безобразие!

Чернокудрая смуглая девочка вбежала ко мне на кафедру и стала рядом со мною

-- Воронская, дай мне пожарь твою руку! -- взволнованно путаясь и волнуясь вскричала она. -- Ты права. Чем он, бедный Миддерлих, виноват, что заболел и должен, несмотря на свою болезни, несмотря на свои обернутые карболовыми компрессами ноги, являться в класс, чтобы не потерять заработка? Да, ты права, Лидочка! Слышишь, Воронская? Ты лучше их всех, потому что заступилась за него. И я, и Варя решили сказать тебе это. Ты самая благородная, самая лучшая из них.

И она с презрением метнула взглядом на разом присмиревшую толпу девочек.

-- Позволь мне и Варе быть твоими друзьямии, Воронская... Я нарочно, в присутствии всего класса, прошу у тебя твоеей дружбы, которой могу только гордиться. Да! да!

-- Ах! -- вырвалось у меня радостным звуком и я широко раскрыла объятия.

Петруша со свойстяенной ей живостью кинулась в них. Вслед затем подбежала и бледная Варечка, и я расцеловалась с нею.

А в это время к нам уже подошли Лиза Маркевич, грустная темноглазая Лида Лоранова, Катя Вальтер, Зернская и многие другие. Только кружок Колибри, состоявший из нее самой, Стрекозы, Мендель, Додошки, да "бабушка" Беклешова со злобою шипели мне вслед:

-- Проповедница какая! Вот еще!.. Командирша! Дикарка!

Но я не обращала внимания на этот злостный шепот.

-- Оставь их, душка! -- шептала мне на ухо моя новая подруга Петруша. -- Они, как шавки на слона, полают-олают и перестанут! а я тебя очень, очень люблю, -- прибавила она неожиданно, -- и Варенька тоже...

И мы опять крепко расцеловались.

ГЛАВА VII.



Я съедаю завтрак француза.--Астраханка.--На суде.--



Истерика.



Дни летели за днями, и я понемногу привыкла к моей "тюремной" жизни в институте. "Солнышко" навещал меня почти ежедневно

в маленькой зеленой приемной, где мы могли сидеть с ним обнявшись по "домашнему" и говорить обо всем, не опасаясь проницательно-насмешливых глаз классного начальства. Два раза в неделю приходили ко мне тетя Лиза с Олей, а иногда и Линуша с Катишь. Я их познакомила с моими обеими подругами. Петруша им ужасно понрауилась. Горячая, несдержанная, увлекающаяся девочка с ее добрым сердцем и необычайной ласковостью не могла не нравиться

кому бы то ни было. Зато "аристократка" Варя не сумела стяжать общих симпатий. Линуше и Катишь она показалась чересчуи вычурной; тетя Оля заметила,

что смешно маленькой девочке так заниматься своей внешностью, полировать ногти и прочее, и прочее. Только тетя Лиза сумела оценить по заслугам эту гордую, скрытную, чрезвычайно щепетильную в делах чести и порядочности девочку. Она была очень горда, очень сдержанна, вышколена и никогда не выражала своих чувств. Ее мать, холодная, важная и гордая аристократка, не умела ласкать дочь, и маленькая Варя росла, не имея понятия о материнской ласке. Мне она показалась слишком холодной, да и я как-то чуждалась ее. Зато с Петрушей мы сошлись так, что я вряд ли полюбила ее меньше Лели Скоробогач и Коли Черского.

Была суббота, одна из тех томительных постных суббот, когда по всему институту носился запах жареной корюшки на постном масле и вареного саго с красным вином. Я не могла есть постного. Меня не приучили к постной пище дома, и поэтому неудивительно, что под ложечкой y меня сосало от голода и в желудке была довольно красноречивая воркотня.

-- Я есть хочу! -- произнесла я тихонько моей соседке по парте Вальтер.

Катя Вальтер, миловидная шатенка из "парфеток", т.е. лучших учениц, сделала в мою сторону сердитые глаза, потому что как раз в эту минуту учитель французского языка, m-r Вале, объяснял с великим стараниам на французском диалекте, что Франция была бы великою державой, если бы...

Но мне не пришлось услышать, почему Франция "была бы великой", так как m-r Вале, заметив мои бесконечно рассеяннйе глаза, вызвал меня к доске и велел повторить, что он сказал нам только что .

Но повторпть я не могла, так как не слышал ни слова из сказанного, занятая мыслью о том, что мне придется просидеть весь день голодною.

-- TrХs innatentive, m-lle! -- рассердился француз не на шутку, -- vous aurez un zИro. Tenez! (Очень не внимательны, м-ль. Я вам ставлю нуль)

-- Monsieur VаlИ, -- произнесла я жалобным голосом, -- je n'en suis fаutive: j'аi fаim.( Я совсем не виновата. Я голодна.

Доброе лицо француза, которому он только что придал строгое, сердитое выражение, задрожало от смеха.

Девочки дружно фыркнули. Комисарова даже на стуле подскочила от неожиданности.

-- Воронская, не срамись! -- прошипела Дорина со своей скамейки.

-- Ничего не срамлюсь! -- сверкнув в ее сторону взором, крикнула я зспальчиво, -- срам падать притворно в обморок, а есть хотеть нисколько не срам.

И потом, глядя в самые глаза француза уже веселым, смеющимся взглядом, я произнесла с каким-то особенно лишим задором:

-- Я ужасно хочу есть, m-eur Вале, у-жа-с-но! Я в постные дин постоянно голодна, потому что, вы сами понимаете, что корюшкой, салакушкой и печеной картошкой насытиться нельзя.

Комисарова, заменявшая в этот урок m-lle Рабе, вся позеленела от злости. Девочки переглядывались и тихо шушукались. Вале, понявший все от слова до слова (он отлично говорил по-русски), хохотал, трясясь на стуле.

За ним засмеялись и девочки, дружно, весело, всем классом.

-- Ох! Ох! -- стонал он между взрывами хохота -- on les tient bien en maigre, les pauvrettes! (Их держат впроголодь, этих бедняжек.)-- И потом быстро опустил руку в карман и, вытащив из него маленький сверток, передал его мне со словами: -- C'est mon propre dИjeuner, que j'аi аpportИ pour moi, tenez! (Это мой собственный завтрак, который я принес для себя)

Без малейшей тени смущения я подошла к кафедре, взяла сверток y француза и, вернувшись на место, быстро развернула его. В свертке оказалось два бутерброда с ветчиной и печеное яблоко. Я спокойно рассмотрела их и принялась есть. "Парфетка" Вальтер, моя соседка, брезгливо косясь на меня, отодвинулась на самый угол скамейки и смотрела на меня оттуда округленными от ужаса глазами. Но я, нимало не смущаясь ее вхглядом, неторопливо съела оба бутерброда и яблоко следом за ними. Потом аккуратно

слоожила пропитанную жиром бумажку и, встав с моего места, сделала низкий реверанс французу, подкрепив его значительным "merci".

Вале, улыбаясь, закивал мне головою и произнес, обращаясь ко всему классу:

-- Pаs mаl аppИtit du tout! (Не дурной совсем аппетит), -- и снова засмеялся. Девочки вторилт ему, глядя на меня теперь--одни снисходительно, насмешливо, другие поощрительно и шутливо. Но когда кончился урок, Комисарова подскочила ко мне взволнованная, сердитая и стала трясти меня за плечи, приговапивая:

-- Дрянная девчонка! Осрамила класс! Осрамила! Как y тебя язык повернулся выклянчивать завтрак y учителя! Позор! Надо совсем быть без стыда, чтобы так делат!ь Это запишется на скрижали институтской истории, да! И тебе это не стыдно, Воронская? -- спросила она в заключение.

-- Ничуть! -- отвечала я, спокойно глядя на озлившуюся пепиньерку, -- вгт если бы я два завтрака съела, то это было бы позорно, а то я к "казенной" салакушке и не притронусь. Можете ее отдать вашей любимице Дориной.

-- Дерзкая! Дерзкая! Молчать, молчать сию минуту!.. Ты будешь наказана!..-- топая ногами, закричала пепиньерка и, схватив меня за руку, потащила вперед и поставила перед первой парою (класс выстроился, чтобы идти к завтраку).

Обыкновенно перед первою парою ставили какую-нибудь провинившуюся ученицу, -- "на позор", как говорили в институте, -- и называли ее "факельщиком". Наказанная таким образом шла всегда, закрыв лицо руками, вся в слезах. Но я и не думала плакать.

Я видела торжествующую улыбку Колибри и ее любимицы Додошки, я видела испуганное личико моей милой Петруши и укоризненные покачивания головы аристкоратки Вари, но с меня все лилось сегодня, как с гуся вода. Знакомое мне шаловливое настроение овладело мной. История с французским завтраком представилась мне такой комичной, что я чуть не громко фыркала, идя в столовую впереди класса.

-- Mesdam'oчки, смотрите-ка: опять "яакельщик" y седьмых! -- кричали наши враги "шестерки" при виде емня, важно выступавшей с гордо поднятой головой.

-- Говорят, Воронская y Вал
Страница 19 из 46 Следующая страница