Л. А. Чарская За что? Моя повесть о самой себе. Страница 22

рюмку наливки, которую я и выпила залпом, как настоящий лизой гусар,-- ну, нет, не придется, -- особенно звонко несется мой голос под влиянием злополучной наливки, -- потому что, когда ваша душа переселится, я стану старая-престарая, и поросенок мне будет не по зубам.

-- Браво! Лидочка! Браво! За ваше здоровье!-- весело подхватил Ранский и чокнулся со мною.

-- Лида, а помните, как вы трепака плясали? -- лукаво улыбается рыжая Лили.

На минуту я конфужусь при этом невыгодном для меня воспоминании, но только на минуту. Вслед за этим я встряхиваю моими локонами, мастерски подвитыми к заутрене тетей Лизой, и говорю:

-- Ну, так что ж, что плясала! Тогда я меньше была и глупее. Теперь плясать не буду... Теперь я...

-- Что теперь? -- насмешливо сощурилась на меня Лили.

-- Стихи теперь я сочиняю, вот что!-- неожиданно, помимо воли, вырвалось из моей груди.

Ах! ненавистный язык! Выкинул же ты со мной подобную штуку!

-- Стихи? Вы -- стихи? Лидочка Воронская стихи пишет! -- умышленно басящим голосом загудел Хорченко.-- Прочтите нам, прочтите нам! Непременно прочтите! Вова, проси хорошенько твоего другк!-- накинулся он на маленького пажика.

-- Воображаю эти стихи! -- сквозь зубы процедила Лили.-- Верно нечто в роде того как:

Тихо все было. Тихо кругом

Рано и поздно. Ночью и днем,

Рано и поздно, ночью и днем,

Ем я ватрушки да с творогом...

-- Ха, ха, ха!-- расхохоталась она, довольная своей остротой.

-- И вовсе не такое... А стихотворение настоящее!-- неожиданно обозлилась я,-- и если вы так говорите...-- тут я повернула к ней дерзкое, вызывающее лицо,-- то завидуете мне. Да, да, завидуете!-- подтвердила я со злостью.

-- Как можно завидовать тому, чего не знаешь!-- пожала она плечами и тотчас же добавила с ноткой презрения в голосе:

-- Могу себе представить это стихотворение, воображаю...

-- Прочти его, Лида! Прочти непременно!-- попросил Володя, очевидно обиженный за своего друга на кузину.

-- Да, да, прочтите, Лидочка, непременно! Мы ждем!

Не знаю, что сделалось со мною. Но если бы не задорное поведение Лили, я бы и не подумала прочесть своего произведения. Но тут какое-то странное желание "показать себя" овладело мной. Я поднялась со своего места и, вся красная от смущения, но с высоко и гордо поднятой головою, звонко отчеканила:

Звезды. Стихотворение Лидии Воронской.



Посвящено "солнышку".



Звезды, вы, дети небес...



Не успела я дшкончить последнюю фразу, как m-me Весманд быстро поднялась со своего места, с шумом отодвинув стул, почти бегом подбежала ко мне, схватила мою голову и, покрыв в одну секунду все мое лицо поцелуями, прошептала растроганным голосом:

-- Девочка моя, прелестно! Очаровательно! Такая крошка! Непостижимо!.. Елизавета Дмитриевна, -- обратилась она вслед затем к тете,-- поздравляю вас: у вас не племянница, а сокровище!

Бурный взрыв аплодисментов покрыл слова генеральши.

Громче всех аплодировал Хорченко.

-- Ай да Лидочка, ай да принцесса! Чудо что за девочка! Ай да моя невеста! Талант!

У меня горели уши, пылали щеки, а сердце билось так, точно выскочить хотело из груди. Тетя Лиза, умиленная и счастливая, ловила мой взгляд, Катишь тоже. Я кивала им и улыбалась.

Потом я быстро повернулась в сторону Лили, побледневшей, как мне казлось, от зависти, и проговорила насмешливо:

-- Вот вам и ватрушка с творогом! Не ожидали?..

После розговенья тетя стала торопиться домой. Возбуждение, мой триумф, шумное общество -- все это сделало свое дело. Глаза мои смыкались. Гиллерт и Хорченко любезно вызвались проводишь нас. Они сложили крест на крест руки, посадили меня на них, как на кресло, и понесли домой.

Дикие грезы окутывали меня сквозь дремоту: мне казалось, что двое верных рыцарей-вассалов мчат владетельную принцессу через горы, дебри и леса, спасаясь от погони. Действительность перестала существовать для меня...

Прислуга приняла меня с рук моих кавалеров и отнесла прямо в мою комнату.

Сквозь сон я слышала, как нежные руки тети расстегивали мои крючки, развязывали тесемки, потом, как кто-то долгим поцелуем приник к моим губам, и голос Катишь прошептал чуть слышно:

-- Бедная наша девочка! Такая таинственная, такая чудная, непосредственная и живая! Не радостную долю уготовала ей судьба!

-- Тс! А что, если она не спит? -- прошептала взволнованно тетя Лиза.

-- Да она спит как мертвая!-- повысила голос Катишь, -- бедная девочка! Если б ты так проспала подольше!

Я смутно поняла сквозь сон, что они меня отчего-то жалеют обе... Но отчего? Я не решалась и не умела понять. Не все ли равно, что ждет меня когда-нибудь позднее? Если сама я -- талантлива, умна и мила, какое мне дело до всего остального? И тут уж я окончательно подчинилась охватившему меня крепкому и здоровому сну.

Ах! Этого я ожидала меньше всего.



ГЛАВА II.



Ужасное открытие. -- Мое отчаяние.



Солнце стояо уже высоко, когда я проснулась. Смутное воспоминание о чем-то радостном и донельзя приятном сразу толкнулось мне в голову, лишь только я открыла глаза.

Что было вчера?

Ах, да! Стихи! Успех! Триумф! Аплодисменты! Как жаль, что "солнышко" не присутствовал там! Должно быть приятно сознавать себя отцом поэтессы!

И я быстро вспрыгнула с постели и подбежала к туалету. Вот так поэтесса! В зеркале отразилась смешная заспанная рожица, всклокоченная голова, большие темные глаза и потешная миниатюрная фигурка в одной ночной сорочке.

Я начала было пристально рассматривать свое изображение, будучи уверенной найти в нем какую-нибудь характерную черту будущей знаменитости, и вдруг какой-то большой пакет, тщательно завернутый в бумагу и лежащий на стуле, около моей кровати, привлек мое внимание. В два прыжка я была уже подл? и трепещущими руками срывала тонкую оберточную бумагу... Огромная французская кукла в костюме институтки стояла передо мною в зеленом камлотовом платье, в манжах, белом фартуке и пелеринке.

Я ненавидела кукол, но кукла-институтка мне ужасно пришлась кстати. У нас, седьмушек, была мода на кукол-институток: у всех было по кукле, и у Стрекозы, и у Миши, и у Лорановой, и даже у гордой Голицыной. Мне давно хотелось иметь такую же. А тетя Оля, милая баловница, точно угадала мое желание и, верно, сама сшила и платье, и передник моей институтке.

Я поцеловала наскоро куклу и перебежала к маленькому столику, сплошь уставленному подаркамии... Великолепный бювар от "солнышка", чудный зонтик от тети Лизы, "Всадник без головы" от Катишь, десятифунтовая изящная бонбоньерка с конфетами, с надписью "милой Лидочке от стрелков", другая бонбоньерка от офицеров-тоыарищей отца и, наконец, изящная тросточка, на которой четко вырезана надпись: "Другу Лиде от товарища". Ах, Вовка, Вовка, знсл, чем угодить! Я схватила тросточку в зубы, книгу, бювар, конфеты--подмышки, куклу и зонтик -- в руки, и двинулааь было к двери... Но тут вспомнила, что я не одета, бухнула все это на постель, расхохоталась, и стала в дикой пляске кружиться по комнате...

"Нет,-- думала я.-- Решительно, я самый счастливый человек в мире! И любят меня все, и стихи писать могу и... и... и..."

Тут я стремительно начала мыться, причесываться, одеваться, и все этоо разом вместе, давясь от необузданного, молодого, беспричинного, радостного смеха. Наконец я готова. Быстро скольжу я из спальни в коридор, оттуда в гостиную, и только у порога столовой задерживаю шаг. Появиться разве неожиданно и сделать сюрприз Катишь и тете Лиде? Они и не думают, что я встала...

Вдруг чужой голос привлек мое внимание. -- Несчастный ребенок,-- говорил кто-то за дверью в столовой,-- как-то она перенесет это!

Какой несчастный ребенок? Что он должен перенести? Мое любопытство возбуждено до крайности. Никогда в жизни не подслушивала я, считая это подлостью, но тут...

В дверную щелка видно тетю Лизу, Катишь и какую-то чужую даму в шляпке, очевидно гостью, которую я еще не видела никогда. Все трое сидят у пасхального стола.

-- Жаль! ужасно жаль девочку.-- Говорит дама.-- О, она навррное примет это очень к сердцу... Ведь хотя она и молоденькая еще, все же поймер... Мне сейчас рассказывали, что она у командира стихи свои читала. Даровитая девочка...

Ах! "даровитая", "стихи читала", -- значит, про меня это, про меня! И сердце мое замерло в ожидании чего-то. Что-то ужасное, кажется мне, услышу я сейчас. Господи! Господи!.. Дыхание перехватывается у меня в груди... Голова холодеет, и руки, и ноги тоже. Зубы начинают дробно стучать... Вот-вот, сейчас, сию минуту случится что-то... И ужас, сплошной холодный ужас охватывает меня всю с головы до ног.

-- Я всеми силами старалась ради Лидюши удержать Алексее от этого шага,-- с усилием различаю я голос тети. -- Я ведь предвидела, как это должно сильно подействовать на бедную девочку. Но все напрасно. Мы с Алексеем ссорились, пререкались, говорили даже грубости друг другу... Ничего не помогло. Алексей женился. У Лидюши мачеха...

"Женился! Мачеха! "Солнышко" женился, женился, женился! Мачеха, мачеха, мачеха!"

Точно дождь забарабанил по крыше. Точно поезд, стуча колесами, пробежал где-то близко, близко от меня. И в воображаемом шуме колес, и в свисте дождя, и кругом меня, и подо мной, и над моей головой слышалось на все лады, дробно, назойливо, ясно, до боли ясно:

"Женился... мачеха... мачеха... мачеха... Женился...

Мне хотелось удариться об пол и зарычать, как рычат звери. Хотелись кататься по земле, рвать на себе волосы, кусаться... Хотелось побежать куда-то далеко, далеко, без оглядки, без цели, чтобы только бежать, бпжать... Но я не бросилась на пол, не побежала. Что-то огромное, страшное бурным ураганом подхватило меня, заставило застонать от боли. И вдруг разом внезапная тишина воцарилась в моей душе... Я подняла глаза к небу и, несмотря на то, что было утро, прошептала:

-- Звезды! Вы, дети небес! Зачем вы не спасли меня, Лиду'?

И какое-то холодное тупое равнодушие охватило всю, всю мо
Страница 22 из 46 Следующая страница