Л. А. Чарская За что? Моя повесть о самой себе. Страница 24

точно вырос в эту минуту.

-- Слушай, я тебе скажу тайну, которую не знает ни одна душа. Эта тайна откроет тебе, что бывает горе и больше твоего... Слушай. Живет на свете мальчик. Живет в бедной маленькой комнатке с грубым, черстуым и диким человеком. Человек этот вечно зол, вечно желчен и каждый вечер скрывается из дому, а когда приходит, то от него пахнет водкой и он едва-едва держится на ногах. При виде мальчика, когда тот сидит за работой, он кидается, как дикий зверь, на него, отнимает книгу, рвет ее в клочья, а мальчика бьет, жестоко бьет, приговаривая: "Книги до добра не доводят. Не читать и не учиться надо, а работать, работать, работать, да!" И когда избитый, израненный мальчик теряет сознание, жестокий человек оставляет его в покое. И мальчик все-таки учится, урывками, тайком, а в промежутки от уорков переплетает книги, клеит коробочки на продажу и отдает весь заработок жесстокому человеку. И все-таки колотушки и побои так и сыплются на него... Ну и пусть бьет, пусть увечит! Мальчик все-таки не бросит ученья никогда! -- пылко заключил свой рассказ Коля.

Лицо его побледнело еще больше. Глаза ярко сверкали на чудно преобразившемся теперь, почти прекрасном лице.

-- Коля! Милый! Неужели?..-- прошептала я, боясь поверить тому, что только что услышала.

-- Смотри! Вот! Вот следы жестокого человека на руке мальчика!-- вскррчал Коля и быстро отвернул рукав курточки.

На белом нежном теле этого полу-юноши, полу-ребенка были частые синие пятна от кисти до плеча. Это был сплошной синяк, след беспощадных побоев.

-- Коля! Бедный Коля! -- вскричала я, -- бедный мученик!

И прежде чем он успел отдернуть руку, я быстро прильнула губами к больному месту.

-- Вот видишь, Лида, я же терплю! -- произнес он тихо, но значительно. -- Терпи и ты! Так велит судьба!

-- Не судьба, а серая женщина! -- прошептала я чуть слышно.

-- Кто?

Но я не ответила. Чем-то чудовищным показалось мне выдать мою тайну о ней.

"Если я скажу о моей таинственной серой женщине, она, пожалуй, не будет охранять меня больше", -- мелькнуло у меня в мыслях. И тотчас же я прибавила вслух:

-- Ты ужасно страдаешь, Коля, но... но ты все-таки счастливее меня.

-- Почему?-- спросил он, удивленный.

-- Ты не видел лучшей жизни!-- проговорила я, -- а мне... мне... нельзя же быть "принцессой" для того только, чтобы стать Золушкой в конце концов... А я буду Золушкой, у мачехи буду... Все мачехи злые... гадкие и мучают падчериц...

-- В сказках, -- поправил меня Коля. -- Стыдись же верить сказкам. Ты уже большая!

-- Ах! И ты против меня! Значит ты меня не любишь, не любишь...-- вскричала я, вскакивая со скаиейки, на которой до сих пор смирно лежала, слушая Колю.-- Ты защищаешь ее... и не жалеешь меня! -- твердила я, задыхаясь.-- Уйди от меня, уйди!

-- Нет, я не уйду от тебя. Я должен отвести тебя домой. Смотри, ты босая и вся дрожишь. Дай, я тебя отнесу, -- предложил он.

Я устала волноваться. Нервы мои упали. Наступило какое-то оцепенение. Адский холод, который я не чувствовала раньше, пронизывал меня насквозь. Мои голые ноги теперь стали синие, как у мертвейа. И вся я дрожала, как в лихорадке. Коля был выше меня на целую голову и, несмотря на кажущуюся хрупкость, очень сильный мальчик для своих четырнадцати лет. Он легко поднял меня со скамейки и понес.

У крыльца оп спустил меня на землю, обняв за шею, и проговорил торопливо:

-- Надо подчиняться... Нельзя быть принцессой, только принцессой всю жизнь... Мне кажется, это только бывает в сказках...

-- Нет, нет, я не хочу подчиняться!-- закричала я громко и, задыхаясь от слез, вырвала свою руку из рук Коли и скользнула в дверь, незамеченная никем.



ГЛАВА IV.



Встреча.--Я заболеваю.



На другой день, в четыре часа, "солнышко" вернулся. Я сидела в своей комнате и машинально одевала свою новую куклу-институтку, когда в передней раздался громкий и властный звонок. Его звонок! Что-то разом замерло во мне и упало. Сердце перестало биться во мне совсем, совсем.

Я слышала, как он спросил тетю: "У себя Лидюша?" и как тетя ответила: "В детской. Не хотите ли кофе с дороги?"

"Хотите", а не "хочешь!"

Теперь тайна их натянутых отношений, их ссоры, перестала быть для меня тайной. Я все понимаю, все! Тетя оберегала мкня, охраняла от мачехи, а он сердился на нее за это, и они поссорились. Я смутно сознаю все это сейчас. Смутно оттого, что вся моя мысль стремится к одному -- только бы не броситься к нему на шею, когда он войдет. Две недели, что я его не видала, кажутся мне вечностью, и легко позабыть все ради одного его поцелуя, одной ласки! Ах, "солнышко! солнышко!" Что ты сделал со мной!

И я замираю. В гостиной слышатся шаги... Вшт они ближе, ближе... теперь в коридоре, теперь у самой двери... Сейчас он войдет. Господи, Боже мой, помоги мне!

Вот он. Кожаная дорожная тужурка, милое, чуть помятое от бессогницы в вагоне, лицо, небритый подбородок.

О, милый ты мой, милый папа! Все во мне рванулось к нему навстречу. Кукла отброшена далеко в гуол.

-- Лидюша! Девочка моя! Радость моя!-- ласково вырывается из его груди, и он широко раскрывает объятия

"Солнчшко"!-- готово сорваться с моих губ, но вдруг кто-то ясно и твердо говорит во мне, в самой глубине сильно бьющегося сердца: "у него есть жена Нэлли Ронова; он дал тебе мачеху!" И я останавливаюсь, кусаю губы, и гляжу упорно в дорогие, славные, серые глаза, которые недоумевающе мигают мне длинными ресницами.

-- Здравствуй, папа, -- говорю я казенную фразу, медленно подхожу к нему и подставляю свое лицо под его губы.

Град частых, горячих поцелуев сыплется на мои щеки, лоб, глаза и волосы.

-- Милая моя большая девочка! Милая! Милая моя!-- шепчет он радостный и счастливый в то время как я стою, холодная и костяная, как изваяние, с потупленными глазами, не отвечая на его горячие ласки. Он, наконец, замечает мое странное состояние.

-- Что с тобой? Здорова ли ты? -- говорит он, и в одну минуту его большая мягкая рука щупает мой лоб и щеки.

-- У тебя жар, малютка! Ты нездорова!

Силы небесные, темные и светлые! Что я пережила в эту минуту!

И все-таки я не кинулась к нему, не бросилась на шею, не покрыла бесчисленными поцелуями его робко улыбающегося мне навстречу лица, а каким-то деревянным, чужим голосом ответила на его, полный страха и тревоги, вопрос:

-- Н ебпспокойся, папа, я здорова!

Но он и теперь не заметил моего состояния, моего тупого, недоброго, блестящего взгляда.

-- Лидюша, деточка моя, -- произнес он радостно вздрагивающим голосом.-- Говорят, ты стихи для меня сочинила. Хорченко встретился мне на вокзале и сказал. Прочти мне их скорее, Лидюша, твоему папе, прочти сейчас!

"Звезды, вы, дети небес" -- чуть было не вырвалось из моей груди, помимо воли. Но я только крепчп стиснула губы и, прижав руку к моему сильно бьющемуся сердцу, процедила сквозь зубы:

-- Не знаю... Не помню... Забыла... Вот и все! Это "вот и все" открыло ему глаза сразу. В словах "вот и все" заюорно и дерзко вылилась вся душа взбалмошной, горячей, избалованной натуры. Отец быстро вперил в меня пронзительный взгляд. Глаза наши встретились. Мои -- злобно торжествующие, его -- печальные, грустные и добрые, добрые без конца.

Мы смотрели так друг на друга минуту, другую, третью...

И вдруг добрые нежные глаза моего "солнышка" опустились под пристальным взглядом гордой маленькой девочки. Когда же он пднял их снова, я поняла, что он понял все, -- понял тяжелую драму, свершавуюся в моей душе, и мою тоску, и мое горе.

Он порывисто обнял меня

-- Лидюша! Детка моя! Родная моя! -- шепнул он мне тихо и значительно, и глубоко заглянул мне в глаза.

И тут случилось то, чего я сама не ожидала. Я вывернулась из-под его руки и, с равнодушным видом отойдя от него на шаг, на два, сказала:

-- Меня Коля Черский играть ждет в саду, я пойду, папа!

И я быстро выбеала из комнаты.

Зачем, зачем я сделала это тогда?

К несчастью, раскаяние приходит к нам гораздо позднее, чем это следовало бы...

Все последующие дни прошли для меня одной сплошной пыткой. Я редко видела папу. А когда встречала, то он все куда-то торопился. Таким образом, нам не было возможности перекинуться словом до моего отъезда в институт.

В воскресение на Фоминой тетя Лиза должна была отвезти меня опять в мою "тюрьму", т. е. в институт. Все утро воскресенья я была какая-то бешеная: то бегала взапуски с Колей Черским и Вовой, пришедшими проститься со мною, то сидела задумчиво, бледная, с широко-раскрытыми, как бы застывшими глазами.

Папа должен был придти к завтраку, и я взволнованно ждала этого часа.

За полчаса до завтрака я сбегала в сад, где меня ждали Коля и Вова.

-- Помни, Лида, не все делается так, как хочется, -- проговорил юный Черский, -- надо уметь покоряться.

-- Ну, ты и покоряйся! -- со злым хохотом проговорила я, -- а я не хочу и ее буду!

-- Лидочка, -- в свою очередь произнес Вова, -- не горюй, пожалуйста. Потерпи немного. Когда я вырасту, я приеду за тобою, увезу тебя от мачехи (он уже знал, что у меня мачеха) и похищу тебя, как богатырь Бова похитил сказочную принцессу. Хорошо?

-- Хорошо! -- отвечала я и, наскгро простившись с ними, помчалась к дому. Мой слух уловил знакомые шаги и бряцание шпор. Я не ошиблась, это был папа.

Скучно и натянуто прошел завтрак. "Солнышко" точно умышленно избегал разговаривать со мною. Во время завтрака почти никто из нас не притронулся

к еде. Когда все встали из-за стола, вошел денщик и доложил, что лошади пьданы. Я быстро побежала одеваться, а когда вернулась, "солнышко" стоял у окна и, барабаня пальцами по стеклу, смотрел на улицу.

-- Прощай, папа!-- сказаба я спокойно, в то время как сердце мое рвалось на части.

-- Прощай, Лидюша!

Он наклонился ко мне, перекрестил и поцеловал. Я повернулась и пошла к двери. Мне казалось, что потолок рухнет надо мною и задавит меня своею тяжестью. Но ничего подобного не случило
Страница 24 из 46 Следующая страница