Л. А. Чарская За что? Моя повесть о самой себе. Страница 3

ну минуту подбегает ко мне, при чем у нее красное, как свекла, и она злобно шипит, стараясь, однако, говорить тихо, чтобы не быть услышанной тетей:

-- Радуйс,я сударыня... Дождалась! Гонят твою няньку... Не хороша, видишь, нянька! Другую надо. Ну, и пущай другую. Мне плевать! А только и тебе, матушка, не поздоровиться,-- прибачляет она со злым торжеством.-- Вот уйду ужо... перед ночью... Бука-то и войдет к тебе, как раз и войдет, да!

Ее цыганские глаза горят как два уголька, хищные зубы так и выскакивают наружу.

-- Не смей пугать! Злая нянька! Дурная нянька, не смей! -- кричу я нарочно громко, что бы тетя услышала. Мой гоолос и пришла сюда. -- Тебя вон выгнали, ты и уходи!

Озлобленная на нее в конец я страстно ненавижу ее в эти минуты.

--И уйду, не кричи, уйду, -- шипит нянька,-- вместо меня она придет, бука-то! Беспременно. Слышь, уже шагает по коридору, а?

И, что бы еще больше напугать меня, взбалмошная женщина опрометью кидается к двери и исчезает за нею.

Я остаюсь одна.

Груша -- я это замечаю -- останавливается за дверью и ждет, что я ее позову. Но нет, нет! Ни за что! Останусь одна, но ее не позову...

Я не чувствую не малейшего сожаления к няньке. Больше того, я рада, что она уедет, и я не увижу никогда более ее сердитого, угрюмого цыганского лица и щучьих зубов.

Я облегченно вздыхаю в первую минуту ее ухода и начинаю поджидать тетю Лизу. Вот-вот она войдет сейчас, сядет на край моей постельки, перекиестит меня, поцелует...

Но тетя не идет. По-прежнему все тихо в коридорах.

Тогда я приподнимаюсь на локте и кричу негромко:

-- Лиза! Лиза! (Я всех моих четырех теть называю просто по имени)

Ответа нет. Вероятно, тетя пошла на кухню, где теперь держит совет по поводу затрашнего обеда с краснощекой кухаркой Машей.

-- Лиза! -- кричу я громве.

Бесполезно. Никто не идет. Никто не слышит.

Мне разом становиться страшно. "Погоди, ужо придет бука!" -- звучат в моих ушах грозные нянькины слова.

А что если и правда придет?

И меня охватывает мучительная дрожь страха.

Ч то такое бука -- я хорошенько не знаю, но я чувствую, что-то ужасное под этим словом. Мне представляется она чем-то бесформенным, шарообразным и расплывчатым, что вкатится в комнату, подкатится к моей постели и, отвратительно гримасничая морщинистым лицом, полезет по свесившемуся концу моего одеяла ко мне прямо на кровать.

Живо представив себе эту картину, я дико вскрикиваю и быстро юркаю под одеяло. Там я вмиг собираюсь вся в комочек, поджав под себя ноги, похолодевшие от ужаса, лежу так, боясь пошевелиться от страха, с пересохшим ртом и дико-расширенными глазами. Какой-то звон наполняет мои уши и сквозь звон этот я, к ужасу моему, различаю шаги в коридоре. Кто-то почти не слышно, почти бесшумно крадется в детскую. Шаги приближаются... все ближе... ближе... Меня начинает трясти настоящая лихорадка... Зуб на зуб не попадает, отбивая частую дробь. Во рту так пересохло, что становиться невозможно дышать. Язык стал тяжелый, тяжелый -- такой тяжелый, что я не могу даже повернуть его, чтобы крикнуть...

И вдруг шаги останавливаются у самой моей постели... Вся обмирая от ужаса, я вспоминаю внезапно, что буке будет легко вскарабкаться ко мне на постель, потому что конец одеяла свесился с кровати на пол. Теиерь я уже ясно, ясно чувствую, что кто-то осторожно, но настойчиво стягивает с мой головы одеяло.

-- Ай! -- кричу я не своим голосос и разом вскакиваю с постели...

Но передо мною не бука. Мое "солнышко" передо мною.

Он стоит предо мною -- молодой, статный, краси­вый, с черными, как смоль, бакенбардами по обе сто­роны красивого загорелого лица, без единой капли румянца, с волнистыми иссиня-черными же волосами над высоким лбом, на котором точно вырисован белый квадратик от козырька фуражки, в то время, как все лицо коричнево от загара. Но что лучше всего в лице моего "солнышка"--так это глаза. Они иссера-синие, под длинными, длинными ресницами. Эти ресницы придают какой-то трогательно просто­душный вид всему лицу "солнышка". Белые, как миндалины, зубы составляют также не малую красоту его лица.

Вы чувствуете радость, когда вдруг, после ненастного и дождливого дня, увидите солнце?

Я чувствую такую же радость, острую и жгучую, когда вижу моего папу. Он прекрасен, как солнце, и светел и радостер, как оно!

Не даром я называб его "моим солнышком". Блаженство мое! Радость моя! Папочка мой единствен­ный, любимый! Солнышко мое!

Я горжусь моим красивым отцом. Мне кажется, что нет такого другого на свете. Мое "солнышко" -- все лучшее в мире и лучше самого мира... Теперь в его глазах страх и тревога.

-- Лидюша моя! Девочка моя! Радость, что с то­бою? -- говорить он, и сильные руки его подхватывают меня на воздух и прижимают к себе.

Папа быстрыми шагами ходить теперь по детской, сжимая меня в своих объятиях.

О, как хорошо мне, как сладко у него на руках! Я обвиваю его шею ручонками и рассказываю ему про прекрасного принца, и про ливеь, и про няню Грушу, и про буку, при чем воображенье мое, горячее, как пламя , подсказывает то, чего не бывало. Из моих слов он понял, что я уже видела буку, как она вползала ко мне, как карабкалась на мою постель.

Папа внимательно вслушивается в мой лепет. Потом лицо его искажается страданьем.

-- Сестра Лиза!--кричит он свою свояченицу, -- сколько раз я просил не оставлять ребенка одного! Она слишком нервна и впечатлительна, Лидюша. Ей вредно одиночество. -- И потом снова обращается ко мне нежным, ласковым голосом, каким он один только умеет говорить со мною:

-- Успокойся, моя деточка! Никакой буки нет. Буку выдумали глупые, невежественные люди. Крошка, успокойся! Ну, что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя? Скажи только, --все сделаю, что хочешь, крошка моя!

"Чего я хочу!"--вихрем проносится в моих мыслях , и я мигом забываю и про бупу, и про "событие с няней".

Ах , как много я хочу! Во-первых , хочу спать сегодня в комнате у "солнышка"; во-вторых , хочу маленького пони и высокий, высокий шарабан , такой высокий, чтобы люди поднимали голову, если захотят посмотреть на меня, когда я еду в нем , и я бы ка­залась им царицей на троне... Потом хочу тянучек от Кочкурова, сливочных , моих любимых . Многого хочу!

-- Все! Все будет!--говорит нежно "солнышко".-- Успокойся только, сокровище мое!

Мне самой надоело волноваться и плакать. Я уже давно забыла про буку и снова счастлива у родной груди. Я только изредка всхлипываю да прижимаюсь к "солнышку" все теспее и теснее.

Теперь я слышу неясно, как в дремоте, что он бережно заворачивает меня в голубое шелковое оде­яльце и псеет в свою комнату, помещающуюся на самом конце длинного коридора. Там горит лампада перед образом Спасителя, и стоит широкая мягкая постель. А за окном шумят деревья парка сурово и печально.

"Солнышком бережно опускает меня, сонную, как рыба, на свою кровать и больше я уж ничего не со­ображаю, решительно ничего... Я сплю...



ГЛАВА IV.



Подарок . -- Первое тщеславие. -- Детский праздник . --



Снова прекрасный принц и Коля Черский.



Прошел месяц . Зеленые ягоды смородины стали красными, как кровь, в нашес саду, и тетя Лиза принялась варить та них ва­ренье на садовой печурке. Няню Грушу отказали и вместо нее за мною ходила добрая, отзывчивая, моло­денькая Дуня, родная сестра краснощекой кухарки

Маши.

Стоял знойный полдень. Мухи и пчелы с жужжаньем носились над тетиной печуркой, и тетя сама, красная - раскрасная, с потным лоснящимся лицом копошилась у огня. В ожидании обычной порции пенок , я присела неподалеку с моей любимой куклой Уляшей и заннялась разглядыванием Божией коровки на соседнем листе лопуха.

Вдруг странный звук за забором поразил мой слух . Чье-то легкое ржание послышалось у крыльца.

Это не был голос Размаха, нашей вороной ло­шади, ходившей в упряжи, нет,--то было тоненькое ржание совсем молоденького конька.

В уме моем мелькнула смутная догадка. В одну минуту и смородинные пенки, и Божья коровка -- все было забыто. Я несусь, сломя голову, из сада на террасу, откуда выходит парадная дверь на крыльцо. В стеклянные окна террасы я виду ... Ах, что я вижу!

Боже мой! Все мое детское сердчишко преисполнено трепетом. Я задыхаюсь от восторга, и лоб мойд елается влажным в один миг.

-- Понт! Пони! Какой миленький! Какой хорошенький!-- кричу я не своим голосом и пулей вылетаю на крыльцо.

Перед нашим подъездом стоит прелестная гнедая шведка, запряженная в высокий шарабан. Шерсть у нее отливает червонным золотом, а глаза так и горят и горят. Козел в шарабане нет, а на переднем сидении сидит мое "солнышко", держа в одной руке кнут, в другой вожжи и улыбается мне своей милой, чарующей улыбкой. Нет, положительно нет другого челоуека, у которого было бы такое лицо, такая улыбка!

-- Ну, что, довольна подарком, Лидюша? -- слышен мне милый, ласковый голос.

-- Как? Это мне подарок? Этот чудный пони мой? И шаррабан тоже? О!..

О т волнения я ничего не могу говорить и только, сжав кулачишки, подпрыгиваю раз десять на одном месте и тихо втзжу.

-- Довольна? -- спрашиваает папа, и глаза его сияют.

Потом он спускается на землю из высокого шарабана, и я висну у него на шее.

-- Папа-Алеша! Добрый! Милый! Я тебя ужасно люблю!

В особенно счастливые минуты я называю отца "папа-Алеша".

--Ну-ну, лпсичка-сестричка, -- отмахивается он от меня, беги скорее одеваться к тете Лизе. Я беру тебя сейчас в Павловск на танцевальное утро.

Тут уж я не знаю, что делается со мною.

С визгом несусь я в дом, вся красеая, радостная, возбужденная.

-- Одеваться! Скорее одеваться! Дуня! Дуня! Дуня! -- кричу я.

Тетя Лиза бросила варение и спешит из сада. Дуня бомбой вылетает из кухни. Маша за нею. И все это разом сосредотачивается вокруг меня. Меня прмчесываю, моют, одевают. Потом, когда я готова, из простенькой Лидюша, в ее холстинковом затрапезном платьице, превращаюсл в нарядную, пышную, всю в белыхк ружевных
Страница 3 из 46 Следующая страница