Л. А. Чарская За что? Моя повесть о самой себе. Страница 31

ько... только... возьмите меня сегодня с собою... Я так несчастна! Так несчастна!..

Цыганки быстро переглянулись между собою, потом что-то начали говорить обе разом на непонятном мне языке. Потом старуха приблизилась к самому окошку и, протянув через подоконник свою крючковатую руку, похожую скорее на лапу хищной птицы, так поразительно тонки и кривы были ее скорченные пальцы, сказала:

-- Ты хочешь бежать, девочка, отсюда?

И ее острые черные глаза так и впились в меня.

-- Да, да! Спасите меня! Возьмите меня к себе в табор... доведите до Петербурга... Мои тети денег не пожалеют, чтобы наградить вас... Клянусь вам! Клянусь всей душой!

Вероятно голос маленькой девочки звенел искренностью и внушал веру, потому что старуха, обменявшись какою-то фразою с молодою, проговорила:

-- Хорошо, барышня! Мы доведем тебя до Петербурга, если ты обещаешься дать столько серебряных грошей, сколько умесьится в кармане старой Катерины.

-- Столько и еще больше!-- вырвалось пылко у меня.

-- Тогда... в таком случае... -- и старая цыганка до низкого-низкого шепора понизила свой гортанный голос,-- в таком случае, будь сегодня ровно в полночь у трех сосен, что стоят на опушке леса, у реки... Мариула встретит тебя и проводит к нам, в табор... А теперь будь здорова и помни про серебряные гроши.

И она со скоростью молодой девочки отпрянула от окошка. Мариула бросилась за ней. Я выглянула тоже из окна, желая узнать, кто испугал моих новых знакомых.

M-lle Тандре, мачеха и Большой Джон шли по дубовой аллее к дому.



ГЛАВА X.



Я привожу свой план в исполнение.-- В табор!



Я смутно помню, как прошел и кончился этот бесконечный день. За обедом я почти ничего не ела. "Солнышко" ни словом не обмолвился со мною. О "ней" уже нечего и говорить.

Одна Тандре только производила на протяжении всего обеда необычайную гимнастику глазами, желая дать мне понять, что все-таки самое лучшее было бы попросить прощения у мачехи. В самом конце обеда папа поднял на меня впервые глаза и проговорил сухо:

-- Теперь ты можешь не извиняться. Маме не нужно вырванное насильно извинение. А завтра я поговорю еще с тобою...

"Не придется! Завтра я буду далеко, далеко отсюда",-- хотела вскрикнуть я, но тут же спохватилась, удержавшись с трудом.

В восемь часов Тандре позвала меня проститься с папой и "ею", так как они уходили на весь вечер.

Не знаю какой демон вселился в меня, но в эти минуты я не почувствовала ни малейшего раскаяния, ни желания переделать все, просить прощения, смириться и остаться подле того, кто до этого дня был светлым луом моей жизни.

Когда он с тем же охлодным лицом крестил меня, когда его губы коснулись моего лба поцелуем, ничто не дрогнуло в моей душе от жалости и любви.

"Ты не любишь меня больше и я в праве уйти от тебя к тем, кто меня любит ", -- медленно и звонко выстукивало мое оскорбленное сердце. И с потупленными глазами и бледным лицом я отошла от него.

-- Bon soir, Lydie! -- произнес холодный, ровный голос "ее", но я сделала вид, что не слышала его.

Однако Тандре вернула меня, и тихо шепнула по-французски:

-- Вы не сышите, Lydie'? Ваша maman прощается с вами.

Тогда медленными шагами я вернулась и произнесла:

-- Bon soir, maman.

-- Разве ты не слышала маминых слов? -- спросил отец строго.

-- Слышала,-- отвечала я.

Он только сердито нахмурился и ничего не сказал.

Потом они ушли, а я осталась.

Не отрываясь, смотрела я на быстро удаляющуюся фигуру отца под руку с "ней", смотрела и думала:

"Завтра ты меня больше не увидишь! Буд счастлич! Забудь Лидочку!.. Забудь, забудь!"

Потом я бросилась тут же на траву и, прижимаясь горячим лбом к влажной земле, шептала:

-- Одинокая... нелюбимая... несчастная... заброшенная!.. Не могу здесь оставаться, не могу... не могу!..

И сердце мое рвалось от жалости к маленькой принцессе, к себе самой...

***

Боже мой, какая черная ночь! Ни зги не видно. В такую же ночь мы с Катишь были свидетельницами страшного случая на даче в Царском. И теперь предстоит случай, только несколько иной, особенный...

Маленькая девочкаа, с большим, но не умеющим прощать и смиряться сердцем, медленно подниамется на локте и прислушивается минуту, другую... За окнами шумят деревья, да тяжело под порывами ветра ударяется парусина о балки террасы. Мерное дыхание Тандре чуть доносится до меня, заглушаемое ропотом деревьев и свистом ветра. Как темно в саду! Только там вдалеке белеется смутным серым пятном дорога. По ней мне придется идти туда к лесу, где у трех сосен у опушки ждет меня Мариула. Нельзя терять времени ни минуты, пора!

Я быстро вскакиваю с постели, проворно одеваюсь и, захватив с собой золотые часики, которые мне остались после мамы и которые я постоянно носила на шее, надеваю на руку тоненький порт-бонер (ее же), а затем проскальзываю на балкое.

Это уже второе бегство за мою коротеньую жизнь: тогда это было в первую мою ночь в институте... Но какая, однако, разница! Тогда я бежала к тетям, мечтая, что вернусь к моему "волнышку", теперь же я бегу от него...

Быстро распахиваю я дверь балкона. Что-то мохнатое кидается мимо меня, и в ту же минуту я слышу дребезжащий грохот посуды, упавшей на пол. Холодный пот выступает у меня на лбу, но я тотчас же догадываюсь в чем дело и в следующую же секунду готова разразиться неудержимым смехом: очевидно, кошка, забравшаяся на балкон, прельстилась простоквашей француженки, которую та оставляла себе для обычного омовения на утро.

Неожиданно голос Калины, нашего лакее, раздался поблизости:

--Кто тут шумит? Откликнитесь! -- произнес этот голос совсем близко от меня.

Я мигом сбежала со ступеней балкона и, присев и ближайшего кусиа, затихла, как мышка. Шаги Калины заглохли в отдалении. Тогда я быстро вскакиваю на ноги и лечу... лечу стрелой, точно за мной гонится сам Вельзевул с миллиардами его черных слуг... Бегу сначала по дубовой аллее, потом мимо моего милого уголка и, наконец, выскакиваю за калитку и вихрем мчусь по дороге. Мое сердце бьется так сильно, что даже страшшно становиться за него, вот--вот сейчас оно дрогнет и разорвется на части. Но остановиться нельзя... Меня могут схватить каждую минуту, догнать, вернуть...

Невольная радость охватила меня, когда я ураганом влетела на опушку леса, где три огромные сосны медленно и важно покачивали мохнатыми верхушками. Слава Богу! Я у цели!

-- Мариула, где вы? -- крикнула я, уже ничего не опасаясь в этой черной чаще под покровом ночи, где ни одна живая душа не отыщет меня, затерявшуюся во мраке. -- Где вы, Мариула, отзовптесь же! -- повторила я громче.

Ответа не было.

-- Мариула! Мариула! Мариула! -- закричала я уже с признаками волнения в голосе, ужасаясь одной мысли о том, что молодая цыганка не придет за мною.

Черные сосны, казавшиеся страшными призраками во тьме, вторили моему отчаянному призыву своим тихим меланхолическим шумом.

--Мариула! -- уже дрожащим от отчаяния голосом вскричала я.-- Если ты здесь, откликнись, Мариула!

Но лес молчал, и ночь тоже.

На одну минуту у меня явилась мысль вернуться назад, но тотчас же я с ненавистью отбросила ее.

-- Нет! Надо идти! Идти, во что бы это не стало, прямо в лес... Отыскать табор! Да! Во что бы то не стало!

И вся охваченная эти желанием я бросилась в чащу.

Деревья обступили меня так тесно, что я должна была протянуть руки и ощупывать путь, чтобы не разбить себе голову о первую встречную сосну. И чем дальше я шла, все мучительнее и труднее становился путь. Наконец я совсем выбилась из сил.

Мои руки, исколотые и исцарапанные о встречные суки, не могли больше служить мне. Ноги подгибались и подкашивались от усталости... Дальше идти не было никакой возможности,-- я понимала это, как дважды два четыре, и готова была уже тяжело рухнуть на землю, чтобы дать отдых моим измученным членам, как неожиданно чьи-то руки схватили меня в темноте. Я дико вскрикнула и отшатнулась нсзад.

-- Тише... не пугайся, пожалуйста... Это я, Мариула,-- услышала я в тот же миг гортанрый голос молодой цыганки.

-- Мариула, вы! Как я счастлича!

-- Опоздала... Невозможно было идти раньше... Ужин надо делать было... Матушка велела сперва справиться, а то наши вернутся с работы... и тогда больно досталось бы Мариуле!.. Да и то, вероятно, пришли уже... Идем... скорее...

И она быстро повлекла меня за собой.

Странно! Прежней моей адской усталости как не бывало. Надежда окрылила меня, должно быть, и дала мне новые силы. К тому же Мариула была в этом черном лесу, как дома. По крайней мере, мы не наткнулись ни на один сук, ни на один куст. Скоро мы свернули направо, потом еще направо, и огонь костров ударил мне прямо в глаза.

Перед моим изумленным взором внезапно предстала картина цыганского табора во всем его убожестве.

-- Мы дома! -- сказала Мраиула и выпустила мою руку.



ГЛАВА XI.



Золотая приманка.-- Я узнаю ужасные вещи.



Четыре цыганки, в их числе одна уже знакомая мне старуха, наворожившая скорую смерть Джону, сидели около пылающего костра, над которым, привешенный к железным прутьям, висел довольно сомнительной чистоты котелок. В нем варилось что-то. Три остальные цыганки были еще молоды; последняя из них казалась девочкой лет 15-ти. У одной из них, с рябым, измученным болезнью и нуждою лицом, был грудной ребенок на руках. Около котла возилась плотная, высокая цыганка с тупым, глуповатым лицом. В некотором отдалении стояли две крытые телеги; к одной из них была привязана худая, как скелет, собака, а у колес -- четверо полуголых, грязных, кудрявых ребятишек играли, подбрасывая камешки, и так взвизгичали при этом, что звон стоял в ушах от крика. Полная цыганка, при виде менф и Мариулы перестала мешать в котле и подошла к нам.

-- Хорошенькая девочка! Куда лучше нашей Катеинки! -- проговорила она, в то время как старуха кивала мне головой.

Та, которую звали Катеринкой и которую я сочла ребенком в пе
Страница 31 из 46 Следующая страница