Л. А. Чарская За что? Моя повесть о самой себе. Страница 34

ти к моей лодке не успеют и не предупредят крушение. Вот уже в двух--трех саженях от меня эти черные, страшные головы чудовищ... Лодка с неизвестными мне спасителями спешит. Она приближается с невероятной быстротою ко мне. Но еще быстрее приближаюсь я к торчащим из воды черным камням, которые вот-вот разобьют мою лодку вдребезги... О! Как страшно глядят из воды эти черные чудовища, точно поджидая свою жертву... Я хочу закрыть глаза, чтобы не вищеть их -- и не могу. Не могу, и мне кажется, точно на одном из порогов, на том, который поближе, стоит хорошо знакомая мне серая фигура, серая женщина... Я открываю глаза...

Трах!

Что-то страшное, оглушительное, невероятное по силе, ударилось о дно лодки... В ту же минуту будто крылья приросли ко мне и я очутилась в чьих-то крепких, как сталь твердых, руках...

А река шумела, бурлила и злилась, точно жалуясь кому-то, что осмелились вырвать добычу из ее рук...

***

Я просыпалась, опять засыпала и просыпалась снова... И каждый раз, что я открывала глаза, надо мною наклонялось чье-то добродушно-простое, бородатое и обветренное лицо.

Я слышала сквозь сон, как чьи-то грубые руки с необычайной нежностью завернули меня в старый рыбачий кафтан, от которого пахло рыбой и смолою.

Потом чей-то голос произнес:

-- Спи, крохотка! Спи, болезная!.. Ишь, намаялась... Шутка сказать: на волосок была от смерти...

И я уснула.

Спала я долго, очень долго...

Когда я открыла глаза, неописуемое удивление овладело мною.

Я лежала в моей мягкой теплой постели, на шлиссельбургской даче. На краю постели сидела m-lle Тандре с ужасно встревоженным лицом, и как только я открыла глаза, она сказала дрожащий голосом:

-- Слава Богу! Наконец-то вы проснулись, дорогая Лидия! Мы так боялись за вас... Дитя мое, можно ли пугать нас так всех... Ах, Lydie! Lydie!

-- Я долго спала, m-lle?--спросила я.

-- О, ужасно! Я думала -- вы умерли! Вы спите целые сутки. Вчера утром вас привезли сюда в лодке рыбаки... Вы не можете себе представить, что сделалось с вашим отцом... Он положительно обезумел от горя... Но, слава Богу, вы поправились... Идмте к нему скорее, успокойте его...

Я не заставила еще раз повторять себе приглашение, быстро вскочила с постели, вымылась, кое-как сунула мои израненные ноги в башмаки, оделась, и, прихрамывая, кинулась разыскивать того, к кому так безумно рвалось теперь мое детсоке сердце.

Сознание тогь, что я живу, дышу, хожу, что вижу солнце и день, цветы и деревья, наполняло неизъяснимо счастливым трепетом все мое существо. Но особенно делала меня счастливой мысль, что я сейчас, сию минуту, увижу мое "солнышко", про гнев и неудовольствие которого я давно забыла.

Я быстро пробежала гостиную, столовую и, не найдя там никого, выбежала на террасу. Там сидела "она"; "солнышка" не было. Я одним взглядом окинула всю комнату и не нашла его.

-- Где папа? -- вскричала я голосом, полным отчаяния.

Она только пожала плечами; в ее серых глазах выразилось и удивление, и некоторый испуг, и странное недоумение.

-- Твой папа только что ушел, его вызвали по важному делу, -- проговорила она своим спокойным голосом, -- он не мог ждать когда ты проснешься... К обеду он будет.

Я повернулась и хотела уже уйти. Но мачеха остановила меня:

-- Постой... не беги... успеешь... Выслушай сперва меня... Ты много наделала нам хлопот, и твоим безумным поступком очень взволновала отца... Не буду говорить тебе насколько дурно ты поступила... Вдруг, ночью, одной пуститься на Неву! Это непростительная шалость... Больше -- это безумие!.. Подумала ли ты сколько волнений пережили мы, пережил твой папа, узнав, что ты исчезла?.. Вторичного такого волнения пережить нельзя... Уследить за тобою, чтоб ты не придумала опять какой-нибудо подобной шалости, очевидно, трузно. И потому мы с папой решили отправить тебя в институт, не выжиадя конца, каникул... сегодня же... Страшно велика ответственность держать дома такую взбалмошную девочку, которая каждую минуту может совершить какой-нибудь безумный поступок!.. Теперь ступай... Мне не о чем говорить больше с тобой...

Так вот оно что!

Они считают то, что со мною произошло -- "шалостью", "безумным поступком "! Они даже не подозревают, каким образом я очутилась у рыбаков, привезших меня к нам на дачу, и не находят нужным спросить об этом у меня!.. Они думают, что я просто вздумала прокатиться по Неве, и не допускают даже мысли, что я бежала от "нее", бежала с намерением добраться до Петербурга, до моих тетей!.. Рвссказать разве это ему, моему "солнышку"? Сказать ему всю правду и выплакать на его груди всю перенесенную обиду?.. Нет, нет, ведь он меня не поймет, не захочет понять!..

Все мое радушное настроение мигом исчезло. Я не ждала больше свидания с "солнышком ", не жаждала видеть его, как за минуту до этого...

И понурая и печальная бродила я по саду, прислушиваясь к шепоту деревьев, к треску стрекоз и к тихому плеску Невы за оградой сада...

Мы встретились или, вернее, столкнулись с отцом на пороге террасы.

Я даже тихо вскрикнула при виде его, так он осунулся и побледнел за трое суток. Жалость, раскаяние, сострадание и любовь заставили меня было кинуться к нему навстречу. Но он поднял глаза... и в них я прочла что-то холодное, чужое мне и еще незнакомое моей детской душе. И вмиг мой порыв прошел, скрылся бесследно.

-- Здравствуйте, папа! -- проговорила я сухо и, быстро наклонившись к его руке, напечатлела на ней поцелуй.

-- Ты не чувствуешь раскаяния, неправда ли?-- произнес он каким-т странным, натянутым голосом.

Я молчала.

-- Лидя! Я тебе говорю! Я молчала опять.

Чтл я могла отвечать? Нужно было или сказать все, сказать, что я хотела уйти туда, где чувствовала, что мне будет лучше, или же... молчать.

И я молчала.

Я молчала и тогда, когда он говорил мне что-то долго и много прерывающимся каждую минуту от волнения голосом, и из чего, от охватившего меня волнения, я могла уловить только немногое, запоминая лишь отдельные, отрывочные фразы: "я любил тебя... ты была для меня единственным утешением... продолжаю любить тебя также... и не перестану любить, несмотря на все твои поступки... мне больно, когда. я вижу, как ты обращаешься с мачехою"... и т. д., и т. д.

Молчала я и во все время обеда, и когда лакей вынес мои вещи и положил маленький чемоданчик, уложенный заботливыми руками Тандре, нв извозчичью пролетку. Молчала и тогда, когда отец быстро перекрестил и поцлеовал меня...

Бледная, угрюмая села я на дрожки подле моей гувернантки, не глядя на тех, кто стоял на террасе, провожая меня...

Ах, зачем я молчала тогда? Зачем?! Зачем у меня не было силы воли, чтобы броситься к отцу, чистосердечно рассказать ему, раскаяться и... попросить прощения? Ведь я знала, что достаточно было нескольких слов, чтобы "солнышко" опять, сразу, стал прежним, обнял меня, прижал к себе и простил.

Когда мы вошли на пристань и по шатким мостикам перешли на палубу готового уже к отплытию в Петербург парохода, я долго смотрела на белый городок, где пережила столько невеселых часов бедная маленькая принцесса...

Тандре плакала подле меня на палубе. Бедняжке очевидно жаль было расстаться с ее маленькой мучительницей, досьавившей ей волей-неволей порядочно тяжелых минут.

Несмотря на все мои "шалости", несмотря на то, что я доставляла ей столько хлопот, что я так насмехалась над ней и над ее привычками -- бедная "кикимора" успела привязаться ко мне.

-- Вы не забудете меня, Лиди! Не правда ли? -- шептала она чуть слышно, сморкаясь в перчатку, вынутую по ошибке из кармана вместо носового платка.

Звонок... свисток... и парохтд двинулся по направлению к Петербургу...

Я молча и угрюмос мотрела на мирно катящиеся волны и думала упорно и печально...



ЧАСТЬ ПЯТАЯ



Дневник Лидии Воронской



2 сентября



Четыре года! Целых четыре года!

А кажется, точно все было вчера. И побег, и цы­гане, и бушующие волны холодной реки, и вслед за­тем -- длинные, бесконечные дни институтской жизни, полные новых впечатлений, новых приклю­чений.

Жаль, что мне раньше не пришло в голову писать дневник. Столько собутий, столько перипетий в жиз­ни маленькой Лиды произошло за эти четыре года.

Теперь, когда эта Лида почти взрослая, пятнад­цатилетняя барышня, теперь без дневника обойтись уж никак нельзя.

Итак, решено: я веду дневник. Начинаю со вче­рашнего дня.

Лидия Воронская, будь умноы, взрослой девоч­кой и постарайся быть последовательной и аккурат­ной. Постараюсь...

* * *



Вчера мы приехали из Гапсаля, где я провела на морских купаньях минувшее лето. Моя спутница, m-me Каргер, которая провожал аменя до Петер­бурга, не давала мне покоя всю дорогу, стараясь вся­чесуи развлечь меня.

Пароход, поезди , наконец, серое, осеннее небо Петербурга.

-- Ну, Лидочка, выходите. Приехали. Действительно, приехали. И как скоро. Вот оно,

красное, огромное здание передо мною. Вот стек­лянные двери, за которыми гордо высится фигура институтского швейцара в красной ливрее -- "кар­динала", как мы его звсли. Вот и знакомый вести­бюль.

-- Барышня Воронская, изменились-то как за лето, и не узнать даже, -- говорит с почтительным поклоном швейцар, оглялывая меня со всех сто­рон, -- а уж барышни спрашивали про вас. А в особенности Марионилла Мариусовна и m-lle Петрушевич.

Я быстро сбросила пальто и в сопровождении моей спутницы прошла через темный нижний кори­дор в бельеевую, чтобы сменить на казенный костюм мое собственное домашнее платье.

В бельевой все было по-прежнему. Машенькая, юркая бельевая дама, Александра Трофимовна, по­спешно передала мне мое белье, сапоги и зеленое камлотовое платье, из которого я порядочно-таки выросла за лето. Моя спутница, m-me Каргер, по­спешила расстегнуть мне корсаж, помшгла снять пла­тье и готовилась уже накинуть на мои худенькие плечи зеленую камлотовую дерюгу, как дверь белье­вой распахнулась, и смуглая, высокая девочка появи­лась на пороге.

-- Л
Страница 34 из 46 Следующая страница