Л. А. Чарская За что? Моя повесть о самой себе. Страница 36

ее, -- если бы я была такая бесстыдница, как ты! Это ты хоте­ла сказать?

Додошка сконфузилась до слез. -- Я не понимаю, что вас так волнует, Воронская! -- вмешалась в разговор Вера. -- Разве было бы лучше, если бы они (тут она кивнула головою в сторону Додо и Рант) чуждались нас, как вы? Ведь вы чуждаетесь нас, согласитесь сами, Воронская, и это нелепо.

-- Ну, конечно, нелепо! -- подтвердила Стрекоза, получившая только что от Веры целую пригоршню шоколадных пастилок.

Я только вскинула на нее негодующий взгляд.

-- Браво! Воронская! Браво! Ей-богу же в вас есть что-то рыцарское! Клянусь вам! -- и белокурая Сима предстала передо мною во всей красоте своих сияющих насмешкою глаз.

Я поняла иронию, сердито передернула плечами и отошла от группы.

Между тем эта Сима мне нравится больше и больше с каждым часом. В ней есть что-то непосредственное. Дебицкая озадачила меня. Чуждаюсь их я, а не они. Неужели это правда?

Позднее, вечером, у меня произошла новая стычка с классом. Я просидела все послеобеденное время у моих третиьх подле Марионилочки, а когда вернулась в класс, то была неожиданно поражена шумом и криками, господствующими там.

-- Ага! Теперь мы знаем, почему вы все время у трешниц проводите! -- вскричала своим резким голосом маленькая Макарова, подскакивая ко мне.

-- Вы передаете наши баллы третьим и все, что делается у нас в классе! Это гадко! Нечестно! Недаром же вы чужестранка! Второгодница! Стыдно!

Вокруг меня теперь были злые, торжествующие лица. Девочки окружили меня тесным кольцом и кричали:

-- Чужестранка! Шпионка! Передатчица!

Ни Рант, ни Додошки не было между ними, да если бы и были,, то едва ли бы заступились за меня.

Обе девочки обижены мною. Я расстроила наш тройственный союз, я не дружу больше с ними.-

Я стояла среди толпы этих рассерженных, нервных, взвинченных девочек и, скрестив руки на груди, повторяла с каким-то злобным наслаждением:

-- Вы лжете! Я не могу передавать в мой класс, что делается в вашем, потому что считаю это низким. Да... А на низость я не способна, понимаете ли, не способна. Да!

-- Ага! Вы слышите, что она говорит, месдамочки? -- взвизгнула Макарова. -- Она в глаза нам объявляет, что ее класс третий, а не наш! У-у! Чужестранка противная!

-- Макака, молчи! -- вмешалась старшая из сестричек Пантаровых, Катя, отчаянная мовешка и разбойница. -- Пусть она нам скажет раньше, зачем она поминутно бегает к трешницам, ходит в переменки с этой чумазой Петрушевич и... и...

-- Да, да, пусть она скажет это! И пусть даст нам честное слово, пусть поклянется нам, что никогда не передала ни одного нашего балла, ни одной тайны трешницам. Пусть поклянется, и тогда мы ей поверим.

Я взглянула на говорившую.

Это была втораяП антарова, Юля, или Малявка, прозванная так за свой чрезвычайно крохотный рост, что не мешало ей быть ужасной задирой и ехидничать при всяком удобном и неудобном случае по адресу подруг.

-- А что трешницы знают все наши тайны, так это факт! -- снова подхватила Катя, -- знают, что я у Галенбешки кол получила, и что мы на последнюю аллею в дождь бегали, и что Логиновой тухлую тетерку в прием принесли. Кто же им и передает, как не чужестранка? Рант и Даурская освоились совсем с нами, а эта...

-- Чужестранка! Чужестранка! Конечно, чужестранка!

-- Вон чужестранку! -- глухо шумели девочки вокруг меня.

Я не чувствовала никакой вины за собою; совесть моя была чиста. С гордо приподнятой головою стояла я среди разбушевавшейся толаы одноклассниц, стояла, смотрела, улыбалась и выжидала, что будет дальше .

И вот белокурая девочка, со светлыми, полными огня и жизни глазами, с капризно-изогнутым ртом, вбежала в круг и стала подле меня.

-- Воронская! -- вскричала Волька, глядя в упор на меня своими светло-голубыми глазами, в которых так и бегали какие-то искорки, -- я верю, что вы не способны на это! Скорей Додошка и Рант перенесут наши тайны третьим, но не вы только! Но ведь эти дурочки (она презрительным жестом руки обвела весь класс) не поймут вас и не поверят. Дайте им честное слово, Воронская, что вы не передаете ничего трешницам про то, что делается у нас. Поклянитесь им, и они отстанут от вас. Ей-богу!

-- Что?! Я должна клясться?! Давать честное слово?!

-- Да, да! Поклянись нам, и мы тебе поверим, -- подхватилт и разнесло по классу около трех десятков звонких молодых голосов.

-- Никогда! Слышите ли вы, никогда! -- вырвалось у меня пылко, криком злобы, гнева и протеста. -- Оправдываться перед вами? Клясться? В чем? Но ведь вы чепуху выдумали! Раз вы не верите мне, вы не поверите и моему слову и моей клятве. Я не привыкла, чтобы не верили мне и моим словам. Я слишком ценю мое слово и слишком уважаю себя.

-- Отлично, дитя мое! Отличоо! Если бы всё у нас были одного убеждения с тобою, это было бы очень хорошо и я, ваша старука Ген, гордилась бы своим классом.

И прежде чем я успела опомниться, Луиза Александровна Ген, наша немецкая дама, крепко обняла меня.

-- Воронская! Маленькая колдунья! Кого вы покорили! -- в тот же вечер говорила мне Вера Дебицкая, относящаяся ко мне довольно дружески, -- ведь Ген -- это олицетворение казенщины и дисциплины! Чтобы добиться ее ласки или одобрения, надо уже родиться парфеткой; у нее есть свои любимицы, и других она не признает. И вдруг так с вами! Ничего не понимаю!

Действительно, это было не совсем обыденно, чтобы m-lle Ген похвалила или приласкала кого-нибудь. Нескладная, грубоватая, в больших, стучащих, как у мужчины, сапогах, с грубоватым голосом и с таким прямым, упорным взглядом, который пронизывал, казалось, всю душу насквозь, она являлась какою-то смесью резкой правды и грубой честности. Девочки не любили ее и прозвалр за глаза солдаткой за резкий голос и манеры. Но пуще всего они не любили в ней ее яснго, проницательного и острого взгляда, от котопого скрыться уже быол нельзя. Меня же, сама не знаю почему, с первого же дня приезда потянуло к Луизе Александровне. И она как-то разом отличила меня. По крайней мере, я часто ловила ее вэгляд, подолгу устремленный на меня с каким-то внимательным и добрым сочувствием.

Когда мы поднялись в дортуар в тот же вечер, в то время как я торопливо перебегала из умывальной комнаты к моему уголку, Луиза Александровна неожиданно остановила меня.

-- Воронская! -- произнесла она тихо, -- зайди, когда управишься, в мою комнату.

-- Хорошо, Fraulein, -- отвечала я, приседая. Ген жила подле нашего дортуара в уютоой хорошенькой комнатке. Когда я перешагнула порог этой комнаты, она сидела на диване, успев сменить свое форменное мундирное платье на просторный персидский халат.

-- Подойди сюда, девочка! -- проговорила она, ивдя, что я стою в нерешительности у порога.

Я подошла.

-- Тебе тяжело у нас? -- проговорила она тихо.

-- Очень, Fraulein! -- вырвалось у меня искренно, помимо воли.

-- Ты чувствуешь себя несчастливой?

-- Да. Девочки чуждаются меня. Не хотят видеть во мне свою. Стараются подчеркнуть ежеминутно, что я не их, а чужестранка. Мне тяжело у вас, Fraulein, это праяда.

-- Дитя! Дитя! А сделала ли ты что-либо, чтобы заслужить их ласку?

-- Я не люблю заслуживать ласки! -- произнесла я с отпечатком презрения в голосе.

-- Когда я была в твоем возрасте, я говорила так же. Я была независима и горда, как ты, милая Воронская, а потом покорилась. Жизнь всегда покоряет, а не мы ее. Ты горда сверх меры и из-за гордости не хочешь пойти навстречу к твоим будущим друзьям. Я понимаю, что тебя тянет к твоим бывшим одноклассницам, но ты побоии себя. Старайся меньше бывать там. Право, ты сойдешься скорее с нашими, если...

-- Я люблю Марионилочку! -- вскрикнула я пылко, прервав ее. -- Люблю мою Ольгу, люблю их всех!

-- Это похвально, что у тебя такое привязчивое сердце, дитя мое, -- проговорила снова Ген, -- я сама люблю Мариониллу Мариусовну, хотя не одобряю ее педагогических взглядов. Она слишуом снисходительна к детям, слишком распускает их. Она скорее подруга, нежели воспитательница. Это их выбивает из колеи.

-- Ах, она такая прелесть! -- снова горячо вырвалось у меня.

-- Не спорю, -- произнесла спокойно Ген. -- Я и сама очень люблю ее.

Потом она помолчала немного и спросила, направляя на меня свой острый, как игла, взгляд:

-- А меня ты любишь хоть немного?

Я смутилась на минуту, потом быстро подняла свои глаза на ее некрасивое, серое лицо, на котором только чудесные острые глаза лучисто сияли, как звезды, и сказала, твердо выдерживая их взгляд:

-- Нет. Я не успела, может быть, еще полюбить вас. Я вас мало знаю...

-- А я уже люблю тебя! -- проговорила она, -- я люблю тебя уже за одно то, что ты говоришь всегда правду. Это великая вещь говорить всегда правду, дитя мое, одну голую правду, понимаешь?

И потом, кивнув мне головой, добавила тихо:

-- Ступай и постарайся последовать моему совету.

Я сделала реверанс и тихо вышла из комнаты.



9 сентября



Завтра уже неделя, как я здесь. Боже мой, как бежит время! Если оно не уменьшит своего ходп, то и не успеешь оглянуться, как сделаешься старухой, такой же старой и злой, как наша новая инспектриса, m-lle Ефросьева, которая заменила покойную Ролинг, умершую этим летом, где-то в санатории, на юге Франции.

Ах, что это за несноснейшая особа -- эта новая инспектриса! Она поспевает всюду. Про нее среди институток сложильсь мнение, что она обладает удивительным нюхом охлтничьей собаки и по чутью узнает, где творится нечто противозаконное.

Сегодня Фрося (так прозвали Ефросьеву) уже поймала Додошку и Стрекозу, побеюавших в буфетную за черным хлебом. Она втащила их в класс за обе руки, точно они были трехлетние маленькие девочки, и, сдавая их m-lle Эллис, шипела своим нудным, противным голосом:

-- Вот вам ваши барышни... Отличаются! Только второгодницы способны на нечто подобное!

15 сентября



Сегодня произошло событие в нашем классе. Немец Галленбек был не в духе. Он вызвал Додошку в первую
Страница 36 из 46 Следующая страница