Л. А. Чарская За что? Моя повесть о самой себе. Страница 37

голову и заставил продекламировать Лорелею Гейне.

Додошка, как и следовало ожидать, не знала Лорелеи, как не знала и многого другого. За Додошкой была вызвана старшая Пантарова. И та ни в зуб ногой. За Катей вызвали Марусю Верг. Та стихотворение знала, но заикнулась внезапно на предпоследней строчке. Обозленный уже заранее дурными ответами остальных, немец влепил Мврусе единицу.

Девочки глухо зароптали.

-- Верг знала урок. Единица не заслужена ею. Верг нельзя ставить единицу. Это несправедливо! Несправедливо! -- слышалось из разных углов класса.

Галленбека взорвало.

-- Молчать! -- бегаяя от скамейки к скамейке, надрывался он, крича на всех.

Но девочки расходились:

-- Безобразие! -- все громче и громче роптали они. -- С нами как с детьми обращаются. Мы не дети. Стыдно ставить единицу незаслуженно. Нечестно! Верг знала урок! Если будут ставить единицу знающим, то мы отвечать не будем, никто, никто!

Сима Эльская живо соскочила со своего места и закричала:

-- Месдамочки! Кого бы ни вызвали -- молчать!

-- Что это значит, Эльская? -- уже окончательно рассвирепел немец, -- извольте сейчас же отвечать мне Лорелею!

-- И не думаю! -- пожимая плечами, прорзнесла Эльская, усаживаясь на свое место.

-- Что-о-о? -- нахмурив свои седые, нависшие брови, вскричал учитель и застучал линейкой по столу.

-- Я отвечать не буду! -- произнесла Сима.

-- И я! И я тоже! -- послышалось снова из разных углов класса.

-- Ага! -- прошипел Галленбек, -- вы не знаете Лорелеи! Хорошо... Frajlein Дебицкая, Старжевская, Бутузина и Воронская, пожалуйте сюда к кафедре и отвечайте мне сейчас же!

Три названные парфетки -- будущие медалистки, и я с ними, вышли на спедину класса. Все трое -- Валя, Старжевская и Бутузина, не торопясь ответили Лорелею, слово за слово, плавно и красиво, как и подобает отвечать на уроке лучшим ученицам класса.

Галленбек во все время их ответа милостиво улыбался, и по лицу его скользила довольная улыбка.

-- Очень хорошо! Очень хорошо!-- рпоизнес он и поставил каждой из девочек по жирному и крупному 12.

-- Ну, Fraulain Воронская, очередь за вами. Скорее. Но вместо того, чтобы отвечать поэтичную, как природа Рейна, знаменитую легенду в стихах любимого моего поэта, я тупо опустила глаза в землю, закусила до боли губы и упорно молчала, смотря в пол.

-- Fraulain Воронская! Вы не хотите ответить?

-- Не хочу! -- произнесли мои губы, в то время как глаза стойко выдерживали свирепо устремленный на меня взгляд учитедя.

-- Значит, вы не знаете Лроелеи?

-- Нет, я ее знаю!

-- Но вы не отвечаете...

-- Я не отвечу до тех пор, пока вы не зачеркнете Марусе Верг ее единицу. Она не заслужила ее!

-- Это что такое! -- так и подпрыгнул на своем месте немец, -- в четвертом классе баршни ведут себя, как кадеты! Fraulain Эллис, не обратите ли вы внимание на это! -- все так же свирепо обратился Галленбек к восседавшей зс столом у окна с работой классной даме.

Она подняла на меня тоскуюдий взгляд и с видом мученицы проговорила:

-- Воронская, отвечайте же.

Я молчала.

Немец еще решительнее ударил линейкой по столу кафедры и проговорил:

-- Или вы ответите мне сейчас Лорелею, или... я отправлюсь тотчас же с жалобой к начальнице.

И он обвел весь класс торжествующими глазами и остановил их снова на мне. И так как я продолжала молчать, глядя на негл исподлобья злым, вызывающим взглядом, он быстро сбежал с кафедры и скрылся за дверью. В ту же минуту чьи-то горячие руки обвились вокруг моей шеи, чьи-то горячие губы прильнули к моим губам.

-- Воронская... Аида... душка... милая... спасибо! -- шепиала мне Маруся Верг, сжимая меня в своих объятиях.

-- Воронская-- молодец! Прелесть! Отлично, Воронская! Ну, вот вам и чужестранак, а лучше наших исподтишниц сорудовала! -- послышались за мною сдержанные голоса. -- Ну, уж и отличились же наши, нечего сказать! Какие бонтонные девицы! Стрижка хороша, а Вера еще лучше. Прт Бутузину и говорить нечего-- эта совсем оказенилась! Скорее умрет, нежели пойдет против правил институтских! -- кричали насмешливые голоса девочек вокруг меня.

Мне улыбались, меня целовали. Те же самые лица, которыые, какую-нибудь неделю тому назад считали меня чужестранкой, передатчицей и всячески изводили меня, теперь слали мне свои улыбки. И за что? -- решительно не понимаю. За то, что я не решилась поступить иначе! Какой же тут подвиг?

-- Воронская! Брависсисо! Дайте мне пожать вашу благородную лапку! -- без церемоний, перепрыгнув через парту с сидящими на ней сестричками Пантаровыми, подскочила ко мне Волька, -- ей-богу же удружила до сих пор!

И широким жестом руки шалунья провела рукой по горлу.

-- Ну, а я должна сказать вам, что вы поступили непростительно дерзко, -- проговорила m-lle Эллис, с видом ангела приближаясь ко мне, причем она тщетнр силилась придать строгое выражение своему добродушному, милому лицу. -- Monsieur Галленбек пожалуется maman. Maman разгневается на вас, и вам придется очень нехорошо, моя милая.

-- А я уверена, что maman поймет меня, -- тряхнув стрижеными кудрями проговорила я и, пожав плечами, отошла от нее.

-- Позвольте и мне поблагодарить вас. Вы поступили благородно, Воронская, -- услышала я очень тоненький и нежный голосок за собою.

Подняв голову, я увидела Черкешенку. Она стояла предо мной. Ее красивая, тоненькая ручка, не менее выхоленная, чем рука Вари Голицыной, протягивалась ко мне. Я невольно пдалась вперед и поцеловала ее...

Галленбек, против ожидания, не потащился к maman с доносом, а ограничился тем, что передал всю историю инспектору классов Тимаеву. Тот зашел перед вечерним чаем к нам, прочел длинную нотацию о том, как нехорошо дерзко обходиться с учителями, которые пекутся о нашем благе, и, попросив m-lle Эллис оставить меня без шнурка в следующее воскресенье, так же поспешно скрылся, как и пришел.

Этим весь инцидент был исчерпан.

Однако я смутно почувствовала, что с этого дня приобрела уважение класса.

-- У Лиды Воронской есть свои убеждения, -- часто слышала я фразу, и эта фраза приводила меня в восторг.

У меня есть убеждения! Не правда ли, шикарно?



30 сентября



Утром уроки, днем уроки и вечером опять-таки уроки. Когда же прикажете писать?

Вчера, когда я вошла в класс утром, на моем тируаре красовались две яркие розы редкой красоты.

На маленькой белой карточке было написано мелким красивым почерком:

Прошу принять, как слабую дань моего восторга перед вашим золотым сердцем, душка Воронская!

-- Боже, что за сладость! -- вспричала я, пораженная при виде роз. -- Стрекоза, не знаешь ли откуда сие?

-- Это Черкешенка, непременно она! -- проговорила моя соседка убедительно. -- Я видела, как она посылала дортуарную Акулину за розами вчера вечером. Она тебя обожает, Черкешенаа_.Разве ты не знала?-

-- Обожаат?

Не скрою, что-то очень приятное до краев наполнило мое тщеславное сердчишко. Эта красивая черкешенка обожает меня, дарит мне розы, восторгается мною! Она -- такая обаятельная, сама такая задумчивая и серьезная!

Я готова уже была вскочить со своего места и бежать благодарить мою новую поклонницу, как резкий, веселый голос внезапно раздался над моим ухом:

-- Ба-а-т-ю-шки! Розы! Подношение Черкешенки! Трогательно и сладко!

Розы вянут от мороза, твоя же прелесть никогда! Это сам великий Пушкин сказал. Чувствуете вы это, Вороненок! Сам гений! Можно понюхать ваши розы? -- прибавила она. -- Надеюсь, они не пахнут табаком?

-- Волька, не дури! -- остановила расходившуюся девочку Рант.

Я, вся красная, смущенная от насмешек Симы, подошла к Черкешенке. Она стояла у окна и смотрела на улицу.

-- Елена! -- проговорила я, заставив ее вздрогнуть от неожиданности, -- не находите ли вы, что смешно подносить розы своим подругам?

Она быстро вскинула на меня своими прекрасными глазами.

-- Не судите меня, Воргнская, -- сказала она, мило краснея, -- я подарила бы их каждому, кто бы заставил полюбить себя и уважать. Я полюбила вас, Воронская, и уважаю вас. Не знаю чем, но, безусловно, чем-то вы отличаетесь от всей этой толпы. И вы мне нравитесь ужасно! Возьмите эти розы и не забывайте меня.

-- Боже! Сколь трогательный дуэт! -- вскрикнула снова, словно из-под земли вынырнувшая перед нами, Волька, -- прекрасная Черкешенка и прекрасная поэтесса! Дети мои, вы не далеко уйдете с вашими розами, уверяю вас! Лучше к русскому уроку готовьтесь. Новый ведь учитель. Отличиться надо.

-- Сима, а Леночку Головачеву помните? -- заметила я лукаво.

Леночка Головачева была одною из старшеклассниц, за которою бегала шалунья Сима. Волька смутилась на минуту моими словами и покраснела; потом громко расхохоталась на весь класс:

-- Ну, уж роз-то моей Леночке я не поднесла бы вовеки! Лучше марципанных леденцов и шоколаду послала бы купить вместо них и съела бы за ее здоровье! Понятно?! -- расхохоталась шалунья.



2 октября



Я люблю осень, когда желтые и крамные листья кружатся в воздухе, гонимые ветром. Я люблю серую дымку осеннего тумана, колючий холодок утренника.-

Наш большьй институтский сад обнажается все больше и больше с каждым днем. Голодные вороны мечутся по небу с пронзительными криками...

Маленьким седьмушкам уже выдали зимние капоры и тяжелые клеки. Мы же, старшие, еще ходим в наших зеленых бурнусах и вязаных шарфах. И мы чувствуем себя прекрасно. В особенности -- сегодня.

Какой-то особенный день выдался. Утром я гуляла с Олей Петрушевич по последней аллее, где упавший с деревьев лист покрыл сплошным шумящим ковром длинную, гладкую, ровную дорожку, как вдруг Даурская бомбой вылетела к нам навстречу.

-- Воронская! Иди в маленькую приемную! К тебе папа приехал.

-- Додошка, ты врешь! -- отвечала я хладнокровно.

-- Вот ей-богу же приехал! -- усиленно закивала головою Додошка и быстро, быстро закрестилась размашмстым крестом.

Тогда я мельком
Страница 37 из 46 Следующая страница