Л. А. Чарская За что? Моя повесть о самой себе. Страница 38

кинула взгляд на Петрушу и быстро пошла к крыльцу.

Мы не виделись с папой с самой весны, когда он приезжал провожать меня, в день мого отъезда в Гапсаль. Первые годы после моего злополучного бегства, я не ездила на вакации в Шлиссельбург и на все предложения папы провести лето дома упорно отказывалась, говоря, что тут у меня и подруги, и занятия, и... Бог знает, что я выдумывала еще. И все три года я проводила в институте.

За эти три года я совсем, как говорится, оказенилась. Институт стал моей второй семьею; с девочками я так свыклась, что точно всю мою жизнь провела с ними. Правда, иногда острая тоска по солнышку грызла меня, но в такие минуты я старалась урезонить себя, повторяя самой себе с каким-то злорадством:

-- Вот они счастливы без меня, и она, и папа, и им никакого дела нет до бедной, далекой девочки... Не надо поэтому тосковать и не надо думать и страдать по солнышку. Не надо! Не надо!

Папа приезжал ко мне за эти годы очень редко. Зимою было плохое сообщение с Шлиссельбургом,_летом же у него, как у военного инженера, бывали большие работы, и он нн мог располагать своим временем.

Последний год я сильно болела, и доктора посоветовали везти меня на лето на морские ккпанья. Папа немедленно согласился, подыскал мне знакомую хорошую семью Каргер и, по совету доктора, отправил меня с нею на берег Балтийского моря, в Гапсаль, который славится своими купаньями. Сам он ехать не мог.

Семья наша за последние годы увеличилась; у меня были уже два брата -- трехлетний Павлик и годовалый Саша. Но я знала их только по карточкам. Все эти воспоминания вихрем пронеслись в моей голове, пока я пробегала садом.

Как-то мы встретимся? Что я скажу ему? Сердце у меня колотилось так сильно, что я невольно прижала руку к груди, чтобы удержпть его биение.

Воот я миновала швейцарскую, музыкальные комнаты и очутилась у затворенной двери в маленькую приемную. Я приостановилась на минуту, машинально обдернула пелеринку и волла.

Отец стоял у окна, спиною к двери. Он обернулся с живостью мальчика на шум моих шагов.

-- Лидочка, здравствуй! -- услышала я милый голос.

Я бросилась ему на шею.

Мне показалось в ту минуту, что этих мучительных для меня четырех лет как не бывало. Точно маленькую девочк уЛиду впервые привез сюда в институт ее солнышко, ее папа-Алеша.

Боже мой! Как я могла до сих пор отказываться от счастья видеть его целяе три летние месяца в году? Как я могла, гордая девочка, не позволять своему сердцу обливаться тоскою в разлуке с ним?

-- Солнышко! Солнышко! -- шептала я точно в забытье, обнимая и целуя его, но плохо сознавая, сон это или действительность.

Он жадно стал расспрашивать меня обо всем -- и о том, как я провела лето в Гапсале, и о том, привыкла ли к своим новым одноклассницам.

-- Расскажи все, ведь ты была не особенно щедра на письма, девочка, -- произнес он, улыбаясь, с легким укором.

И ни слова о прошлом. Ни слова о моем ужасном бегстве, три года тому назад, ни о моем упорном нежелании проводить у них каникулы.

Милый, добрый папа, как я много огорчала его! И он простил мне все это! Простил до конца!

Мф сидели, обнявшись, на одном из зеленых диванов маленькой приемной, как было раньше, в первый год моего поступления в институт. Прежних лет точно не бывало. Я снова чувствоваа себя маленькой Лидюшей, так горячо любимой им. Я без умолку рассказывала ему и о новых впечатлениях, и о новых пощругах, о черкешенке, Вольке, об истории с немцем, о доброте ко мне Ген и многом другом. Он слушал, улыбался, кое-что спрашивал, смеялся...

Вдруг, в самый разгар моего увлечения, он произнес, как-то странно глядя на меня своими милыми глазами:

-- А у нас, Лидюша, новость в семье. Большая новость! -- и тотчас же добавил, не дав мне выговорито ни слова, -- у тебя теперь сестричка Ниночка, крошечная Ниночка. У нас ровно месяц тому назад родилась дочка...

О! Зеленая комната ходуном заходила перрд моими глазами. Мне показалось, что сразу наступила ночь и темнота. Что-то захлестнуло меня... Какая-то волна подступила к моему горлу, грозя задушить меня сейчас же, сию мтнуту. Я закрыла лицо руками и тихо застонала.

Боатьев, как я знала, держат строго в семьях и не ласкают так, как дочерей. И я была твердо убеждена, что они не могут отнять у солнышка его любви и привязанности ко мне -- единственной до сих пор его дочери. Но вот отныне у моего солнышка другая девочка-дочка, которую он будет так же любить и лмскать, как меня, даже, может быть, больше. Этого я перенести не могла! Я помню, когда я была совсем еще маленькою, я чуть не дошла до нервного припадка, видя, что солнышко собрался поцеловать рыженькую Лили. А теперт он будет целовать постоянно эту противную маленькую девочку, которую я за глаза возненавидела всей моей душой!

-- Что с тобою? Ты здорова, Лидюша? -- осторожно осведомился солнышко при виде моего внезапно изменившегося и рмсстроенного лица.

Я точно окаменела. Машинально слушала его, машинально отвечала на его вопросы, а мозг и сердце мое твердили мне все одно и то же, одно и то же, без конца:

У тебя есть сестра, у твоего солнышка есть дочка, маленькая дочка, которую он будет любить так же, как тебя! Любить и ласкать!

И сердце мое обливалось кровью.

Я не помню, как он простился со мною, как вышел. Не помню, как я сама очутилась в классе. Очнулась я только тогда, когда голос Додошки раздался у моего уха:

-- Душка Воронская, тебе сейчас корзинуп ринесли. Дай мне чего-нибудь из сладенького, пожалуйста!

Я посмотрела на Додошку с удивлением.

-- Я распакую корзину и посмотрю, что там есть, -- снова заискивающим голосом произнесла она.

-- Делай, что хочешь! -- вскричала я, -- делай, что хочешь! Бери все! Мне ничего не надо! Слышишь -- ничего! Только отстань от меня Бога ради! Все вы отстаньте от меня!

И, подняв крышку моего тируаре, я просунула под нее голову и скрылась там от любопытных взоров.

Нежный, чуть слышный аромат, выходящий из пюпитра, привлек мое внимание. В крошечной хрустальной кружечке стояли розы, чудные розы Черкешенки.

-- А-а! -- простонала я, внезапно охваченная необъяснимым порывом злости к цветам. И, схватив их вместе с хрустальной кружечкой, далеко отшвырнула на пол. Кружечка разбилась вдребезги. Вода разлилась.

-- Вот тебе розы! Столь нежные чувства, столь нежные розы, и вдруг на пыльном и грязном полу! -- продекламировала с пафосом всюду поспевающая Симочка.

Бешенство новым порывом охватило меня при виде паясничавшей девочки.

-- Слушайте вы... как вас... -- закрчала я злым голосом, -- если вы вздумаете еще раз посмеяться надо мною, то я..

-- Дуэли не приняыт у женщин! -- звонко расхохоталась Симочка, -- в Америке разве. Но я не поеду в Америку ради вашего удовольствия, госпожа Воронская, чтобы дать вам возможность отправить меня к праотцам.

И пртом, внезапно понизив голос, она прибавила с совершенно уже серьезным лицом:

-- Я хотела бы сказать вам два слова .

Чут ли не в первый раз я увидела лицо Симы серьезным. Ее лукавые, плутовские глаза не сверкали, по обыкновению, тонкой насмешкой, когда, отведя меня к окну, она проговорила:

-- Слушайте, Вороненок, вы не смотрите на меня, что я бешеная и труню над вами. Вы мне ужасно нравитесь! Роз я вам подносить не буду, это уж верно, как зовут меня Серафимой. Удивительно несоответствующее имя дали мне родители, вы не находите? И ловить ваши взгляды, как это делает Черкешенка, тоже не буду. А другом вашим буду с удовольствием. По рукам, что ли?

Я невольно улыбнулась. Тон этой резкой, прямой и оригинальной девочки нравился мне. И потом, она кого-то странно мне напоминала, но кого? Я решительно не могла припомнить. Вдруг я невольно расхохоталась.

-- Большой Джон! Конечно, Большой Джон! -- вскричала я.

-- Что сие значит? -- удивилась Сима.

-- А то, что вы ужасно похожи на некоего Большого Джона, которого я знаю и люблю.

-- Ну, тем лучше! Слушайте-ка, вы чего это куксились сегодня, когда вернулись из маленькой приемной?

-- У папы дочь рьдилась, т. е. у меня новая сестричка, -- произнесла я мрачным голосом.

-- Вот так невидааль, подумаешь,-- снова звонко расхохоталась Волька, -- да у меня целых восемь сестричек! Что же, по-вашему, я тоже кукситься должна?

-- Но у вас другое...

И сама не помня как, но слово за словом я рассказала ей все, начиная с самого раннего детства и кончая бегством маленькой принцессы к ее четырем феям.

-- Вот это здорово! -- вскричала Сима, едва я дошла до того места, как попала в табор и спаслась оттуда. -- Ну, а потом как? Вы так и не дошли до тетей, а?

-- Нет, не дошла...

-- И не видали их с тех пор?

-- Нет, не видала! Когда я вернулась осенью в институт, я узнала от наяальницы, что моим тетям запрещено посещать меня.

-- Ну?

И на выразительном лице Симы отразилось самое красноречивое удивление. Однако она опомнилась в следующую же минуту.

-- Плохо ваше дело, Вгронская, да не так плохо, как кажется. У каждого свое горе. У меня тоже. Я только не показываю. Что пользы хныаать? Ведь этим не поможешь. А вы проще на жизнь смотриите. Тогда вам легко будет житься. У вас уже здесь обтжательниц сколько: Львоыа, Черкешенка, а в других классах не оберешься. К тому же вы учитесь хорошо и стихи пишете. Мне Додошка проболталась. Верно?

-- Верно! -- зсчмеялась я.

-- Ну, вот, будущая знаменитость будете, поэтесса. Не оставьте тогда нас, грешных, вашими милостями.

Я расхохоталась.

-- Ну, вот, выглянуло солнышко. Слава Богу! Помните же, Волька вашд руг. А теперь идите к вашей корзине, а то, смотрите, Додошка с вашими лакомстсами покончила и принимается за самуую корзинку. Когда-нибудь она и нас с вами проглотит, зазевайся только..



1 ноября



Господи! Опять я пропустила чуть не целый месяц. Но дело в том, что я приняла совет Эльской и веселюсь от всей души. С нею мы неразлучны. Просто даже времени не было думать о дневнике.

Это какая-то особенная
Страница 38 из 46 Следующая страница