Л. А. Чарская За что? Моя повесть о самой себе. Страница 40

Где ты, фея воздушных высот?

Где ты, роза цветущих долин?

Где найду твой лазоревый грот?

В высоте иль на лоне низин?

Где ты, сказка лучистого дня?

Где ты, песня воздушных ночей?

Где ты, пламя живого огня

И сиянье небесных очей?

Ты обвей меня нежным крылом,

Обними белоснежной рукой,

Очаруй очарованным сном...

Фея счастья! Хочу быть с тобой...

Я вся еще трепетала от прилива горячего экстаза, как дверь в дортуар отворилась и Фрося спросила:

-- Что вы делаете здесь одна, Вороненая?

-- Любуюсь луной! -- отвечала я, рассерженная тем, что она явилась некстати.

-- Вы дерзки. Ступайте в класс! -- прошипела мне она вслед.

Противная Фроська!

Ну, можно ли стать поэтессойй при подобных условиях?



8 ноября



Я узнала странные вещи. Так вот о чем они шушукались все четверо: креолка, Правковская, Татьяна и Радя Карская, сбившись в одну общую группу на постели Зины Бухариной.

Замирая от сладкого ужаса, Катя Макарова сообщила, что сама видела кости на последней аллее.

Кости! Какой ужас!

-- И знаете, месдамочки, -- повествовала, блестя разгоневшимися глазами, Катя, -- это кости человеческие, непременно человеческие! Ведь наш институт монастырем был прежде, и в саду было кладбище: там покойников хоронили.

-- И все-то ты врешь! -- вскричала, подойдя к ним, Малявка, -- наш институт замком был одного чухонского барона еще до завоевания Петербурга Петром Первым, и здесь...

-- Юлька, умолкни! Ну где ты у чухон барона выудила?! -- разом остановила пыл расходившейся девочки Бухарина, -- а что это замок был, так это правда, -- тут же добавила она. -- Иначе, что же значит подземный ход, который выходит на галерею?

-- И совсем это не подземный ход, а просто подвал, где на зиму капусту прячут, -- огорошила нас Карская своим прозаичным объяснением.

-- Ну, старушка Божья, ты уж всегда что-нибудь выдумаешь такое... самое заурядное, -- рассердилась на нее Пушкинская Татьяна, любившая все поэтичное, таинственное и выходящее из ряда вон. -- Я утверждаю, что и в саду кости, и в подземелье. Я знаю, это кости казненных.

-- Каких казненных?! -- воскликнули разом мы все.

-- Ах, господа! -- заволновалась Татьяна,-- тут ведь замок был, и жил в нем жестокий-прежестокий барон...

-- Как Синяя Борода, -- ввернула свое словцо подскочившая Додошка.

-- Даурская, вы глупы! -- рассердилась Елецкая. -- Синяя борода -- это сказка, а злодей, живший в замке, -- быль. Я твердо верю в то, что все это правда. Он казнил своих врагов и бросал их трупы в подземелье. Я могу поклясться, чем хотите!

Глаза нервной девочки сверкали в полутьме дортуара . Щпки побледнели.

-- А что, если ты все это врешь, душка? -- огорошила ее снова Радя Карская, довольно-таки скептически относившаяся ко всем этим бредням.

-- Сама ты врешь! -- рассердилась Татьяна.

-- А от кого ты все это слышала? -- не унималась та.

-- Конечно, ей все это во сне приснилось, -- засмеялась креолка своим милым смехом.

-- Ну, уж нет! -- неожиданно вступилась я за рассказчицу, -- такие вещи не снятся. И откуда же кости на последней аллее?

И тут же, охваченная назойливой мыслью, я продолжала с горячностью:

-- Знаете, что я порешила: пойти в подземелье и узнать, что там такое.

-- Не в подземелье, а в подвал. Называйте вещи их именами! -- снова расхолодила наш пыл неумолимая Карская.

-- Но только, месдамочки, и нагорит же нам, если попадемся! Фроська, как голодный волк, по всему институту рыщет, -- предостерегала Малявка, нервно поеживаячь от страха.

-- Вздор! Чепуха! Я беру все это на себя, -- произнесла я с обычною мне горячностью. -- Завтра, после обеда, когда m-lle Ген уйдет пить кофе в свою комнату, мы идем! Только кто готов спуститься со мной? Надо это решить сейчас, -- и я впрошающим взором обвела группу.

-- Я!

-- И я! -- посллышались голоса со всех сторон.

-- И я! -- произнес подле меня знакомый мне, тоненький, как у ребенка, голос. -- Если вы пойдете, Воронская, возьмите и меня! Умирать, так вместе, зараз!

Передо мной стояла Черкешенка. Она успела расплести на ночь свои, отливающие синевой, чернйе косы и стояла теперь перед нами красивая и таинственная, с блестящими глазами, черными, как ночь.

-- Ай, привидение! -- закричала вдруг ссоим пронзительным голосом Додошка, отскакивая от двери.

-- Додошка, как ты смеешь пугать! Это не привидение, a m-lle Ген.

Действительно, m-lle Ген вышла из своей комнаты, осведомилась, что здесь за шум, и велела ложиться спать.

Когда я уже почти засыпала, кто-то прыгнул ко мне на кровать.

-- Воронская! Неужели вы способны верить в эту чушь и пойдете с ними?

Я с трудом открыла глаза, потому что меня страшно клонило ко сну.

-- Ну, да, конечно, -- проговорила я заплетающимся языком. -- И что тут удивительного? -- добавила чуть слышно.

-- Удивительного нет ничего. Удивительно только то, что я идеализировала вас и считала, безусловно, выше всех, а вы такая же наивная дурочка, как они, -- ясно отчеканивая каждое слово, проговорил голос Симы, отчетливо прозыенев в тишине дортуара.

-- Ну и отлично! Оставьте меня в покое! -- произнесла я сердито. -- Дайте же мне спать, наконец, несносная гувернантка!



9 ноября



Весь день мы провели как бешеные: хоохтали, дурачились без всякого удержу. Зина Бухарина, Татьяна Макарова и скептическая Карская, Додошка, Черкешенка и другие. И чем ближе подходил назначенный час, тем несноснее мы становились. Даже Черкешенка разошлась против своего обыкновения. Ее глаза беспокойно поблескивали, бледные щеки разгорелись.

-- А вы трусите, кажется? Признавайтесь, Елена,-- пошутила я.

-- С вами я не боюсь ничего. С вами я куда угодно пойду! -- горячо вырвалось из груди Черкешенки.

-- Даже, несмотря на то, что я розы ваши под злую руку выкинула?

-- Ах, Аида, не напоминайте мне про эти злосчастные розы. Это была глупость. И чем же я могла доказать вам мою любовь иначе? А полюбила я вас давно, с той самой минуты, помните, как вы, такая гордая, стояли среди девочек, а они кричали на вас за то, что вы шпионите. Вот тогда-то вы и взяли мое сердце. И потом, потом, правда, что у вас есть мачеха, Аида? -- неожиданно спросила она.

-- Да.

-- А у меня есть отчим. Я очень несчастна. А глупые девочки считают меня кисляйкой. Они не поймут меня. А вч понимаете, я это чувствую. Мой отчим очень жестоко обращается со мною... он...

-- Воронская! Гордская! Идти пора, а вы тут в сантименты пустились, -- вскричала вдруг, неожиданно, как из-под земли выросшая перед нами Бухарина. -- Ключ от платков я выманила у дежурной. Теперь остается каждой по очереди взять паток из шкапа и незаметно прокрасться в столовую, а оттуда через буфетную и сени на галерею. Только не зевать!

И Зина первая ринулась к шкапу, достала оттуда зеленую шаль и скрылась с нею из класса. Через две-три минуты тот же маневр был произведен Додошкой и другими. Когда я брала мой платок, меня остановил знакомый голос:

-- Ну, уж коли погибать, так погибать вместе. Стойте, Воронская, и я пойду с вами.

И Сима Эльская присоединилась к нам.

-- Все это ужасно глупо, что вы задумали! -- произнесла она с какой-то необычайной суровостью в голосе -- глупость, достойная Додошки, но не вас. Но что делать, отстать от вас неловко.

Через полчаса мы присоединились к остальным. Девочки, в одних платьицах, с одними легкими зелеными шалями на плечах, стояли на галерее и, щелкая зубаи, переминались с ноги на ногу.

-- Ужасно холодно, -- жаловалась Додошка.

-- Если холодно, то сидела бы дома, -- и Бухарина сердито блеснула на нее глазами. - - Ну, Аида, веди нас! -- бросила она в мою сторону.

-- Госпожа Воронская, в авангард!

-- Дорогу королеве! -- закричала было Сима, но ее тотчас же остановили другие:

-- Во-первых, того и гляди Фроська услышит, если случайно в буфетную зайдет, а во-вторых, к подземелью замка надо питать некоторое уважение...

-- Эх, уж это мне подземелье! -- заговорила Волька, но ее тотчас же опять уняли.

-- Как можно! И не стыддно тебе!

Мы спустились по трем скользким ступенькам и очутились в огромной сводчатой комнате, откуда шли еще другие ступени куда-то вниз, в темноту.

Додошка глянула вперед и, как говорится, обомлела.

-- Хоть убейте меня, не пойду. Ни за что не пойду! Избави Бог!

-- Додошка! Ты все дело погубишь! Вороненая, иди ты первая. Сима, ты тоже. Вы две отчаянные, ведь ничего не биотесь. Бухарина, ты за ними...

И Катя Макарова, у которой голос дрожал, толкаясь между притихшими девочками, шагнула вперед.

-- Ну, месдамочки, так мы очень далеко не уйдем. Или домой, или вперед. Я предлагаю затянуть марш Буланже для храбрости, -- и Сима, стараясь казаться равнодушной, вышла вперед.

Я опередила ее и первая вбежала в темное, узкое наподобие коридора, пространство, где царствоваил полумрак, сырость и какой-то специфический, затхлый, свойственный всем подвалам запах.

-- Ну, не подземелье разве? -- шепотом воскликнула наша Татьяна.

Мы шли теперь, тесно сбившись в кучку, взволнованные непривычной нам обстановкой. Даже Волька притихла и обычная ее веселость покинула ее. Про Додошку и говорить нечего. Она просто повисла на руке Бухариной, и та должна была тащить ее на буксире.

Чем дальше мы шли, тем шире и шире становилось подземелье, или, попросту говоря, подвал.

Вскоре перед глазами нашими предстала круглая сводчатая комната, сквозь узенькие оконца которой, вделанные в стене, слабо пробивались вечерние сумерки. В ту же минуту, как только мы вошли, что-то зарычало, закряхтело и заворчало в углу комнаты, и при слабом свете умирающего дня мы увидели высокую, страшгую фигуру человека с огромной черной бородой, грозно поднявшуюся нам навстречу. Мне особенно бросились в глаза его всклокоченные волосы и кровью налитые глаза.

-- Ах! А
Страница 40 из 46 Следующая страница