Л. А. Чарская За что? Моя повесть о самой себе. Страница 42

от строгий, суровый критик, Чудицкий, везде и всюду находивший недостатки, неровности, отсутствие поэзии, он, слывший у нас тонким критиком, знатоком литературы, он вдруг похвалил мое стихотворение.Не насмехается ли наш словесник над бедною поэтессою? -- мелькнуло у меня в голове.

Но серьезное выражение лица Чудицкого, вообще никогда не позволявшего себе никаких шуток или насмешек, уаазывало, что он говорил совершенно серьезно и убежденно.

Когда урок кончился, я не знала, куда деваться от восторженных поцелуев, объятий, возгласов, восклицаний.

-- Наша Воронская -- гордость класса! Наш милый поэтик! Воронская, ты будешь знаменитость!

Как приятно чувствовать себя знаменитой. Теперь во всем классе уже никто не говорил мне вы. Я не чужестранка больше, а гордость класса. Ах, если есть счастливцы на свете, то я сагодня причисляю себя к ним.

Как мало, оюнако, надо, чтобы упасть со своих высот на землю! Как ужасно мало!

Я поэт, я гордость и красота класса, я общий восторг -- и вдруг...

Как раз в ту минуту, когда я, еще торжествующая, стояла в кругу мопх подруг, нервною походкою вогел в класс физик Роденберг.

-- Что это? Что за толкучка, mesdames? -- спросил он своим неприятным отрывистым голосом, бросая на нас свирепые взгляды.

-- У нас Воронская стихи сочиняет! -- ни с того ни с сего рявкнула со своего места Додошка и окунулась, покраснев до ушей, в свой тируар.

-- М-lle Воронская? А-а? -- какт-о неопределенно протянул Роденберг и тотчас стал пояснять что-то классу, чего я не могла понять. Я сидела как на иголках. Я -- героиня дня! Я -- поэт! Я -- талант!

Подруги восхищаются мною, и весь свет будет восхищаться мною!

И она, и солнышко, да, да, все они, как они будут горды своей знаменитой дочкой! Ах, как будут горды! Да, да! Она будет теперь заискивать, ласкать меня, ввячески ухаживать за мною. А я отвечу на все ее заискивагие и ласки гордо и надменно.

Я даже вытянулась на своем месте при одном воображении о том, как я ей отвечу. Вы не хотели меня знать скромной молоденькой девочкой -- не знайте же меня и знаменитой русской поэтессой. Я не хочу ни вас, ни вашего поклонения. Да! -- И я с особенным выражением повторяла в душе: -- Да, я не хочу вас!

-- Госпожа Воронская. Не потрудитесь ли вы объяснить мне, каким образом происходят грозовые явления в природе? -- послышался отрывистый голос физика неподалеку от меня.

Господи! Да неужели я промечтала пол-урока? В ужасе я поднимаюсь со своего места, открываю рот и делаю круглые глаза.

-- Электричество... это... -- говорю я заплетающимся языком.

-- Ну, что такое элекртичество? -- невозмутимым голосом снова спрашивает Роденберг.

Ах, что я могу ответить?

Внезапно мне в голгву пгиходят странные вопросы, совершенно не относящиеся к физике. Что с, Черкешенкой? Почему она не выписывается из лазарета? Почему физика прозвали блохой, а не иначе, и почему Марионилочка должна стать мачехой? Все приходит мне в голову в ту минуту, но только не гроза и не электричество.

-- Госпожа Воронская! Не знаю, насколько вы сведущи в поэзии, но по физике я вынужден поставить вам нуль, будущая поэтесса!

И с отвратительной улыбкой он невозмутимо начероил нечто в журнальной клетке, как раз против моей фамилии.

Противный!

От души ненавидела я его в эту минуту, хотя и старалась утешить себя тем, что сам Пушкин был, говорят, порядочным лентяем в юные годы.



12 ноября



Их венчали сегодня. Вся церковь была украшена цветами. Старшие пели, как херувимы.

Когда я увидела ее, нашу Марионилочку, рядом с высоким, темнооусым артиллеристом, она мне показалась ангелом -- в ее белом длинном платье и с миртовым венком. О бок с нею шла девочка с букетом белых роз в руках. Когда я увидела ее кроткое личико (я догадалась, что это будущая падчерица Марионилочки), я сразу успокоилась. Эта не может обидеть свою мачеху... Зато трешницй совсем с ума посходили сегодня: все ревели, точно на панихиде. Точно не венчали, а хоронили Марионилочку У моей Петруши даже нос распух от плача, а Кленова, та просто выскочила чуть не на середину церкви и, не глядя на нарядную толпу гостей, стала отбивать земные поклоны, повторяя шепотом:

-- Господи! Даждь ей счастья! Даждь! Даждь! Даждь! По обету в Колпино пойду. По обету пешком туда и обратно. Господи! Господи! Только сделай ее счастливой!

Несмотря на всю свою набожность и глубокую религиозность, Кленова любила торговаться с Богом.

Какой-то блестящий адъютант -- шафер.-- наткнулся на Кленоову.

-- Mon Dein, -- вскричал он, глядя на нее, -- вам дурно? -- и он, с галантностью блестящего офицера, шаркнув ногами и сделав настоящее балетное па, кинулся поднимать Кленову с пола. Та только глянул ана него злыми, затуманившимися глазами, потом рассердилась внезапно:

-- Вас Бог накажет, -- глядя в упор на опешившего адъютанта, проговорила она, -- непременно накажет -- вы молитву прервали! Да!

То тв смущении расшаркался перед нею, недоумевая, за что сердится на него эта смешная, красная от волнения девочка.

-- И за то, что вы в церкви пляшете, накажет тоже! Разве это можно? -- не унималась между тем Вера.

Не зная, что ответить, адъютант пробормотал новое извинение, потоптался на месте и исчез.

В ту же минуту maman прислала сказать третьим, что если они не уймутся со своим похоронным плачем, -- она прикажет их вывести из церкви. Это подействовало.

Какая красивая стояла Марионилочка под венцом. Когда наш батюшка говорил проповедь о том, какое великое назначение ждет женщину -- жену и мать, у нее было лицо точно у святой. Оно так и светилось. Но вот обряд венчания кончился, и мы бросились поздравлять молодых. Тут уже никакие увещания не пьмогли. Слезы трешниц лились без удержу. Только и было слышно среди всхлипываний: Дуся... прелесть... не забывайте... помните нас... любите.

-- Дуся m-lle! Красавица! -- вскричала Додошка, протискиваясь к амвону и покрывая руки Мариониллы Мориусовны поцелуями и слезами.

-- Не mademoiselle, a madam! Вы глупы, Даурская, если не можете усвоить это, -- послышался чей-то голос.

-- Нет! нет! Она всегда для нас останется нашей дсуей, мадемуазелечкой, дусей! -- всхлипывая, говтрила Петруша.

-- Всегда! Всегда! -- подхватили девочки хором и я вместе с ними.

Марионилочка только тихо, ласково улыбалась. Потом она медленно двинулась из церкви, опираясь на руку мужа. Мы за ней. Как обезумевшие, кинулись мы с лестницы вслед за молодыми, окружив их тесным кольцом. Маленькая падчерица Марионилочки шла рядом со своей мачехой, которая нежно обняла ее. Так мы спустились до самого низа -- до дверей швейцарской.

-- Назад, дети, назад! -- суетилась m-lle Ген, взявшая на себя обязанность присмотреть за третьим классом, так как m-lle Эллис была в числе приглашенных госией.

Мы еще раз заглянули за стеклянные двери, где мелькала белая рослая фигура милой красавицы, посылавшей нам воздушные поцелуи, и унылые побрели в класс.

-- Я никогда не выйду замуж, -- решительно заявила Додошка с тупым и упрямым видом.

-- Да тебя и не возьмут, душка, -- подхватила Юля Пантарова не без ехидства, -- или нет, возьмут -- ты понадобишься для домашнего хозяйства, потому что у тебя нос, как электрическая кнопка: динь-динь и звонка заводить не надо, свой есть.

-- Если я похожа на электрическую кнопку, -- вдруг неожиданно разозлилась Додошка, -- то вы сааи на старый самовар смахивате.

-- А у тебя руки -- грабли, огромные.

-- Месдамочки, не грызитесь, -- остановила расходившихся девочек незаметно подошедшая Пушкинская Татьяна. -- А ты, почему не хочешь выйти замуж, Додошка? -- полюбопытствовала она.

-- Ах, месдамочки, страшно, -- делая круглые глаза, вскричала Додошка. -- Подумать только: церковь освещена, старшие поют, и я вся в белом, и тут еще жених. Страшно!

-- Додошка, ты очень наивная, Додошка, если не сказать больше. Говоришь о женихе, точно о волке. Он тебе носа не откусит.

-- А я бы хотела умереть молодою, -- мечтательно проговорила Татьяна, поднимая к небу блуждающие глаза.

-- Ну, поехала! -- неожиданно подвернувшись, вскричала Сима. -- Полно вам врать-то. От твоих слов покойником пахнет, как от листьев на последней аллее. Бррр! Жить лучше! Ах, хорошо жить! И еще если бы... -- Она внезапно замолкла и по ее жизнерадостному лицу проскользнула печальная улыбка.

Что это значит? Я должна узнать...



13 ноября



У Черкешенки оспа, натуральная оспа, от которой едва ли может поправиться человек, а если и поправится, то в большинстве случаев остается уродом с огромными темными рябинами, испещряющими лицо. Бедная Черкешенка! Бедная красавица!

-- И где она могла схватить эту ужасную болезнь?

И вдруг я, недоумевавшая вместе с остальнными, тихо вскрикнула и схватилась за сердце.

-- Что с тобой? -- так и встрепенулась Стрекоза, сидевшая рядом.

-- Ах, Милка... она... Елена Гордская, Черкешенка... ах, Господи! Ведь она из-за меня больна. Она в тот вечер, когда мы в подвал ходили, простудилась. Ей было холодно. Она все время зубами щелкала. Нам тоже было холодно, но она -- южанка -- ей хуже всех. Ведь она ради меня туда побежала. Сима и она. Сима здорова, а она... Господи! Я покоя себе не найду, если она умрет, Черкешенка! Нет, нет, это было бы ужасно!.. Я должна была ее остановить. Ах, Стрекоза, ах, Мила! Что я сделала!

Образ милой черноглазой красавицы-девочки как живой предстал передо мною.

-- Я должна ее видеть, во что бы то ни стало! -- вскричала я, вскакивая со своего места и устремляясь к двери. -- Я должна убедиться, насколько серьезно она больна. Я должна просить у нее прощения.

-- Лидка! Сумасшедшая! Ты ошалела, что ли? Ведь Елену в отдельный лазарет положили. Она за- разная. Ее от всех отделили. Ты разве не знаешь, что оспа --самая прилипчивая и страшная болезнь! Не смей ходить. Да тебя и не пустят!

-- Сима! Волька! Эльская! Да уйми же ты свою подругу! Она с умк сошла. Воронская бежит в заразную к Черкешенке!
Страница 42 из 46 Следующая страница