Л. А. Чарская За что? Моя повесть о самой себе. Страница 44

будущем году вас повезет уже другая дама в театр, -- как-то странно улыбаясь, проговорила она.

-- Ну, вот и панихида! Все удовольствие отравлено! -- протянула шепотом Катя Пантарова, надувая губы.

-- А мне жаль солдатку! Она хоть строгая, а справедливая -- никогда не заорет даром, как другие синявки, -- проговорила Бухарина.

-- Ну, и целуйся с нею. А, по-моему, все они на один покрой, -- раздраженно крикнула Малявка и вдруг, выглянув в окно, тихо ахнула.

-- Месдамочки, уж кареты приехали! Одевайтесь скорее, одевайтесь!

Через полчаса мы уже ехали, оживленные, счастливые, порозовевшие, не отрываясь от окон, по шести человек в каждой карете.

Додошка и Стрекоза чуть не разодралассь из-за права сидеть у окна.

Все удивляло и радовало нас по дороге. Привыкшие к замкнутой жмзни, мы наивно восторгались самыми обыкновенными вещами, которые удавалось видеть только в дни случайных отпусков и вакаций.

-- Месдамочки, смотрите, какая собачка-душечка. Ах, ах!

-- А вон тигр в окне! Господи, да это живой! Так и есть! Тут цирк, кажется.

-- Женька, не юродствуй, пожаллуйста! Это меховой магазин, а не цирк. Ты очень наивная, Малявка.

-- Месдамочки, глядите, глядите! Какая красавица! Лучше Черешенки, правда.

Но дрожки с проезжающей красавицей поравнялись с нами, и мы увидели напудренное, старообразое лицо и красный нос красавицы.

-- Фу, гадость какая! А я-то думала...

Наконец, мы подъехали к театру. С каким трепетом поднимались девочки по устланной коврами лестнице, с каким волнением входили в лож, рассаживались по местам!

Весь партре был уже занят учащейся молодежью. Морские, юнкерские и студенческие мундиры так и пестрели, а рядом, здесь и там, мелькали залитые зглотом мундиры сановных попечителей и опекунов. У меня даже голова закружилась и зарябило в глазах от всей этой пестроты лиц и амуниций.

Против нас сидели катеринки, дальше смолянки и николаевские институтки: зеленые платья, белые пелеринки, белые передники -- символы надежд и невинности, символы юности и чистоты.

Но вот занавес взвился, и я оцепенела. Дивный грибоедовский стих так и лился мне в душу.

Точно туман спустился на землю и окутал всех в этой, напитанной душными испарениями, зале, где ; царила теперь какая-то фееричная полутьма. Я не различала лиц актеров, я даже не видала всеобщего божка -- знаменитого Дольскаго. Я слышала ив идела только одно: бессмертную комедию бессмертного творца. Занавес опустился с легким шелестом; в партере задвигали стульями. Чье-то лицо наклониьось ко мне, чей-то голос сказал: Надо идти в фойе. Все уже там собрались

Я повинуюсь этому голосу и прохожу в фойе. Снова белые пелеринки и зеленые девочки. А у конца длинного стола, сбившись в кучку, мундиры и сюртуки учащейся молоеджи.

Сима берет что-то со стола, подает мне. Это шоколад. Я машинально подношу его ко рту и обжигаю губы. Вдруг около меня раздается звонкий голос:

-- Маленькая принцесса! Вот где пришлось встретиться! Не ожидали?

Я быстро вскидываю глазами. Передо мною студент, тоненький, высокий, бледнолицый. В его темных глазах сияет радость. Губы улыбаются. Что-то чужое, но, вместе с тем, бесконечно знакооме вижу я в этом бледном лице, в этих темных глазах и негустом хохолке пушистых белокурых волос.

-- Коля! Коля! -- вырывается помимо мопй воли, и я готова уже броситься ему на шею, но он предупреждает мое желание и прорягивает мне руку.

-- Господи! Как долго мы не видались!

За это время он успел уже поступить в университет. Его мечта, кажется, теперь сбудется. Он хочет быть учителем. Он дает уроки. У него их много. Жить можно.

Все это он говорит быстро-быстро, точно боясь, что не успеет высказать всего. Дяди давно уже нет. Он умер, и ему, Коле, приходится самому думать о себе.

Какое гордое, счастливое лицо было у него, когда он говорил это. И потгм разом оборвал свою речь и спросил:

-- Ну,-а ты... вы... как? Все по-старому?

-- Ах, не вы! Только не вы! -- прерываю я его, -- ведь мы друзья детства, Коля, и я люблю тебя по-прежнему.

И тут же я рассказываю ему все: и как тяжело мне было дома, и как я ненавижу мою мачеху, и что мне запрещено видеть тетей, моих тетей, и как я бежала из дома, как я была на краю смерти, и как теперь совсем одинока, потому что никого не хочу видеть. Да, никого! И что у меня есть сестра. Понимает ли он это -- сестра!

Эти последние слова я выкрикнула с азартом, не замечая, что вокруг нас собираются институтки из чужтх, что они насмешливо улыбаются и пожимают плечами при виде тоненькой, крикливой, сероглазой девочки.

Коля замечает это и тихонько глазами останавливает меня. Но я ничего не слышу и не вижу. Мое волнение слишком велико. Оно захвктило меня совсем. Я даже не замечаю, как своими кошачьими шагами ко мне подходит Ефросьева и вцепляется костлявою рукою мне в плечо.

-- Это не разрешено, вы отлично знаете, разговаривать с молодыми людьми, -- шипит она по-французски. --Allez!

-- Это брат Воронской, m-lle, -- заступается за меня Сима.

-- Ложь! Я вам запрещаю оставаться здесь. Слышите, идем! -- говорит она злющим голосом и тащит меня за руку.

-- Прощай, Коля, -- быстро выдернув мою руку из цепких пальцев инспектрисы, говорю я, -- не забывай меня -- твою маленькую принцессу!

-- Идите же, я вам говорю! -- выходит из себя синявка, -- будете ли вы меня слушаться, наконец!

Тоненький студент кивает мне головой и грустно улыбается. Ефросьева втаскивает меня в аванложу и кричит:

-- М-lle Ген, пожалуйте сюда! Не угодно ли полюбоваться на вашу воспитанницу: шепчется с молодым человеком, невозможно груба, резка, своевольна! Воронская, вы должны сказать мне сейчас же, кто этот молодой человек: он ваш брат или нет? Спрашиваю вас! -- кричит она мне чуть ли не в самое лицо, злая и раздраженная.

Я тупо смотрю пкред собою. Голова у меня кружится и горит. Точно невидимые молоточки ударяют в виски. Как в тумане мелькает передо мною лицо Ген. Чахоточные пятна теперь значительно ярче выделяются на ее желтых щеках.

-- Кто этот молодой человек, брат или не брат? -- еще раз слышу я нудный, неприятный голос Фроськи. -- А, впрочем, что я спрашиваю, вы все равно солжете, -- язвительно прибавляет она.

-- Эта девочка никогда не лжет, -- ясно и веско прозвучал надо мною голос солдатки Потом, подняв мое лицо за подбородок кверху, она, обращаясь ко мне, сказала:

-- Ответь мне, девочка, кто это был?

-- Мой друг детства -- Коля Черский. Я не думала скрывать этого и называю его братом, -- отвечала я вялым голосом, все так же тупо глядя перед собой.

-- Вот видите! -- проговорила торжествуя моя наставница, -- я знаю их хорошо, эти глаза, они не лгут!

Ефросьева только плечами передернула и вышла из аванложи. Я хотела поблагодарить m-lle Ген и не могла, хотела сказать что-то и тоже не могла. В голове шумело нестерпимо.

В тот же день, вечером, пока наши одевались, причесывались и мылись перед балом, я лежала и думала, упорно думала о том, что я больна. В висках стучит, голова как котел, и все тело горит, точно его натерли суконкой.

Я равнодушно смотрю, как Бухарина опалила себе целую прядь волос, завиваясь, а Малявка напудрилась по ошибке зубным порошком. Я слышу хохот, суетню, крики, нт точно сквозь сон и ничего не могу разобрать. Ах, эти крики. Они назойливо лезут мне в голову, они душат мня. Да, я больна, разумеется, больна. Но болеть нельзя. Сегодня бал...

Большой Джон будет сегодня. Ах, Господи! Большой Джон! Как я хочу еро видеть. И как приятно было видеть Колю сегодня, так неожиданно, точно в сказке. Хорошо. И Володьку я увижу тоже. Ужасно странно складывается судьба: троих друзей -- в один вечер! Только бы не заболеть! Около меня очутилась Сима.

-- Надеюсь, ты не будешь танцевать сегодня,-- говорит она.

-- Вот вздор! Почему? Напротив... Сегодня будет Большой Джон.

-- Но ты больна совсем. Боже! Твои руки -- огонь. А глаза... глаза! Да ты совсем больна, Воронскпя... М-lle Эллис! М-lle Эллис!

-- Молчи, -- вскричала я в бешенстве. -- Если ты скажешь хоть слово про мою болезнь, я возненавижу тебя, слышишь, возненавижу!

Сима хочет ответить что-то и не может, так как мы уже в зале и выступаем под плавные звуки полонеза, предшествуемые самой maman в голубом платье с шифром кавалерственной дамы на груди.

У дверей толпятся кавалеры. Блестящие мундиры гвардейцев пестреют, среди скромных мундирчиков учащейся молодежи. Джона там нет. Я это вижу ясно. Я бы из сотни узнала его милое лицо и высокую, как колонна, фигуру. Неужели он не приехал? Я готова заплакать от досады. И вдруг я невольно вскрикиваю:

-- Господи! Он здесь!

Действительно, над всеми гооовами резко выделяется одна, маленькая, на широких плечах. Вот он выдвинулся из толпы. Его черный фрак резким пятном выделяется на фоне блестящих мундиров.

-- Большой Джон, сюда!

Звуки вальса льются какою-то дивной, волшебной мелодией. Пары кружатся, но ян ичего не вижу, кроме него -- Большого Джона.

-- М-lle Лидия! Неужели это возможно! Красивпя и изящная, как настоящая большая барышня.

Я быстро оглядываюсо.

-- Ах!

В этом залитом золотым шитьем мундире камер-пажа, с чисто французским произношением без буквы "р" и надменным выражением лица трудно узнать Володю -- маленького пажика из Белого дома.

-- Вова, Господи! Как ты изменился! Молодой паж с удивлением смотрит на меня широко раскрытыми глазами, которые точно говорят: Странно, что эта большая девочка называет его на ты.

Но он слишком корректен, чтобы дать понять это, и только медленно наклоняет свою красиво причесанную на пробор голову, от которой так хорошо пахнет чем-то пряным, и говорит картавя:

-- Тур вальса, мадемуазель...

-- Мадемуазель! Какая же я тебе мадемуазель, Вова?

И я громко хохочу ему прямо в лицо. Он шокирован немного. По губам его мелькет чуть заметная насмешливая улыбка.

Как они мало похожи -- этот нарядный, нкдушенный паж, вытянувшийся в струнку,
Страница 44 из 46 Следующая страница