Л. А. Чарская За что? Моя повесть о самой себе. Страница 7

какое-нибудь трудное поручение, сшить ли к спеху кому-либо из сестер белье, одеть моих кукол, ухаживать дни и ночи за чсатт болевшею старшею сестрою Юлией, -- она тут как тут, милая, добрая, самоотверженная тетя Оля! Я ее не помню зато иною, как спешащей с узелком куда-то, непременно с узелком, сосредоточенную, запыхавшуюся и милую, милую без конца, или приютившуюся с иголкой в руке в нашей столовой над длинной и скучной работой, так как она обшивала всегда не только меня, но и тетю Лизу и других сестер.

Кроме слабости делать добро близким и чужим у тети Оли есть еще большая слабость: крестница Лидюша. И сейчас войдя к нам, она сразу как-то потемнела при виде слез на лице своей любимицы.

-- Втт неугодно ли, полюбуйся, Оля, -раздражи­тельно говорить тетя Лиза, которая, видя, что ничто не может унять мои слезы, сердится снова, -- полюбуйся, как ооличается твоя любимица! Ни Закона не выучила, ни басни, ничего! А теперь плачет -- унять не могу.

-- Ай-Ай-Ай! Нехорошо, девочка! -- говорить тетя Оля. -- Ведь если так продолжаться будет, то папа и прав, пожалуй, что мы тебя воспитывать не умеем...

-- Кто справится с такою капризницей! -- сердитым голосом говорить тетя Лиза.

-- Ну, даст Бог, исправится наша Лидюша, -- примиряющим тоном отвечает снова моя крестная и ласково приглаживает мо кудрявящиеся волосы рукою. -- Вот приедпт гувернантка и...

-- Гувернантка, а? Какая гувернантка? -- испугаными звуками вырывается из моей груди. -- Что ты сказала, тетя? Повтори, что ты сказала, про какую гувернантку ты сказала! -- задыхаясь от волнения, тормошу я тетю.

-- Ну, чего ты волнуашься? Успокойся, пожалуйста, -- говорить тетя Лиза. -- Я давно хотела сказать тебе... что... что папа пригласить тебе гувернантку... Он находит, что наши занятия идут не так правильно, как бы он хотел.

И горькая улыбка кривит губы моей второй матери. Я понимаю, чть значить эта улыбка. Давно уже замечаю я, что что-то неладное творится у нас в доме. Папа как-то разом изменился к тете Часто он говорить ей колкости и она отвечает ему тем же. А иногда, я слышу, они ссорятся даже, и тогда голоса и их, звучат раздраженно и громко по всему дому. Я не помню, как это началось и когда. Но теперь решительно не проходить ни одного дня, чтобы они не поговорили крупно.

И, Господи, до чего я страдаю в такие минуты!

Я люблю их обоих, ужасно люблю. "Солнышко" значительно больше, конечно, но и тетю Лизу люблю, как вряд ли можно любить родную мать. И поэтому, когда я слышу, что двое любимых мною людей ссорятся из за чего-то, я невыносимо страдаю. Теперь уже они не называют друг друга "Алешей" и "Лизой", нет: "Алексей Александрович" и "Елизавета Дмитриевна"... Ах, как все это звучит печально и уныло!

Однажды я подкралась к дверям террасы и услышала фразу, сказанную папой:

- "Нет, положительно вы не умеете воспитывать Лидюшу! Никаких педагогических способностей, решительно никаких!"

И дрожащий голос тети Лизы ответил:

-- "Но ведь все это скоро кончится, ведь вы, Алексей Александрович, нашли ей подходящую воспитательницу. Остается уже недолго потерпеть"...

И голос тети Лизы задрожал слезами.

Тогда я не поняла о какой воспитательнице они говорили, но теперь... теперь... Я понимаю ясно, что значить "новая воспитательница".

"Они хотят мне дать гувернантку! Ага! Отлично! -- вихрем несется в моих мыслях. -- Гувернантка! Великолепно! Чудо как хорошо! Задам же я ей перцу, этой гувернантке! Пусть только появится она к нам в дом!"

И злая, трепещущая, взволнованная, как никогда, я вскакиваю со своего места и стрелою несусь прямо в сад, оттуда вдоль пруда, прямо в рощу -- в ту самую рощу, где впервые когда-то прекрасный принц увидел маленькую принцессу...



ГЛАВА II.



Мои "рыцари".-- Маленькая ведьма. -- В гостях у лягушек.



Нет, слышали вы эту прелесть? У меня будет гувернантка!

И злая, красная от волнения и бега, растрепанная девочка обводит разгоревшимися глазами круг своих друзей.

Их пятеро под широкой, развесистой елью на опушке рощи: Леля Скоробогач смугленькая, толстенькая брюнетка с иссиня-черными косичками и щелочками-глазами; ее брат Гриша, краснощекий, курносый мальчик с ясным, смеющимся, милым взглядом, лет девяти, и семилетний Копа -- темноглазый мальчик с пуговицеобразным носиком и бритой головенкой, круглой как шар. Тут же и Коля Черский, рослый, тоненький гимназист лет 11, мало изменившийяс с тех пор, как он спас меня от танцующих пар в зале Павловского вокзала, только лицо его стало еще серьезнее, а глаза темнее и глубже. Наконец, тут и Вова. За эти четыре года он порядочно изменился: плотный, широкоплечий, с тем же веселым, насмешливым и жизнерадостным вщглядом, с теми же румяными, дерзко усмехающимися губками, он чудо как хорош собой. На нем коломенковая рубашка с погонами, на которых стоят первоначальные буквы пажеского корпсуа, и высокие, совсем мужские сапоги. Вова заметно важничает и своими высокими сапогами, и тем, что этоой весною его приняли в пажи.

Коля в своей скромной гимназической блузке совсем теряется подле великолепного пажика.

Это мои "рыцари", особенно Коля. С того памятного утра, когда "солнышко" на детском празднике пригласил его к нам, он поступил в мои "рыцари", как пресерьезно уверяет Вова. Все свое свободное то занятий время Коля проводил у нсс. Тетя была очень рада этому. У Коли был дядя -- бедный чиновник, который пил и буянил. По крайней мере, мы часто слышали его грозные крики, несущиеся из флигелька, где они жили в комнате у музыканта-стрелка. Колю все любили: он был всегда скромен, тих и серьезен. И потом он так умел хорошо рассказывать, что его заслуашться можно было. Второй мой "рыцарь" -- это Гриша. Веселым, шаловливый мальчуган был предан мне как собачка. Он так и смотрел мне в глаза, предупреждая каждок мое желание. Это не то что Вова. Этот рыцарем не пожелал быть ни за что. "Вот еще! Прислуживать девчонке", -- повторял он очень часто, презрительно выпячивая нижнюю губу.

Но когда Леля и я возили кукол на прогулку (чего я особенно не любила, потому что признавала одну только игру, когда куклы изображали из себя разбойников и дрались друг с другом), то Вова с особенным удовольствием брал на себ роль кучера и о "прислуживании девчонкам" ничего не упоминал... Гриша и Леля дополняли покорную свиту маленькой принцессы.

Все мои рыцари поджидали меня, когда я, окончив урок, прибегу на поляну.

-- Гувернантка? Какая гувернантка? -- так и встрепенулись они, устремив загоревшиеся любопытством глаза на мое красное, взволнованное лицо.

-- А вот какая! Нос у нее длинный-предлинный, как у ведьмы. Рот такой, что всю нашу дачу проглотить может, зубы из него как лопаты торчать и она щелкает ими, как кастаньетами, когда злится, а глаза у нее, как у рыжей Лили, когда та злится...

Последнее относилось к Вове. Рыжая Лиля была его кузиной, воспитывалась в институте и теперь приезжала на канипулы к Весмандам. Вове она ужасно нравилась, и потому он ходить за нею попятам, живо перенял ее манеру говорить всегда по-французски, умышленно картавя на "р" и "л", и говорил, что Лили самая хорошенькая девочка в мире. Этого я уже никак перенести не могла, потому что считала себя неизмеримо красивее Лили, и не забывала при каждом удобном случай пройтись на ее счет в присутствии Вовы.

Мою последнюю фразу я проговорила с особенным торжеством, Вове назло

Вова вскипел.

-- Неправда, Лили красивая! -- горячо защищал он кузину, -- и глаза у нее синие, выпуклые, прелесть, а твоих и не видно, ушли куда-то... Ищи их как в лесу...

-- Ну, уж, Вовка, это ты врешь! -- вскипел Гриша, -- у Лиды глазки чудные и сама она прехорошенькая. Твоя рыжая Лилька ей в подметки не годится.

-- Ты дурак и клоп. Смеешь еще разговаривать! -- взбесился Володя, -- вот постой, я тебя вздую!

Мне ужасно хотелось, чтобы они подрались. Ведь благородные рыцари всегда дрались на турнирах из за своих принцесс. Впрочем и сама принцесса готова была превртаиться в рыцаря и подраться заодно уж с этим негодным Володькой.

-- Ах, зачем я не мальчик! -- самым искренним образом сожалела я в такие минуты. Но на этот раз ссора улажена. Есть более важный вопрос, который очень интересует моих рыцарей, а именно -- моя будущая гувернантка, страшная, сморщенная, как сморчок, гувернантка точь-в-точь такая, какая была у рыжей Лили, два года тшму назад!..

-- Я ее буду ненавидеть! -- пылко выкрикивает Гриша своим звонким голосом.

-- И я, и я тоже! -- вторит ему Леля, его сестра.

-- А я ее убью! -- неожиданно выпаливает Копа.

-- Из палки убьешь? -- хохочет Вова и тотчас же добавляет, лукаво сощурив глаза: -- а собственно недурная идея пригласить к Лиде гувернантку... Она ее отшлифует.

-- Что такое?

Вот так слово! Мы его слышим в первый раз. Леля даже рот раскрыла от удивления, и сама я преисполняюсь невольным уважением к Вовке, знающему такие великолепные, непонятные слова. Я даже обидеться не решаюсь, не зная наверное, хотел ли меня задеть своим словом Вова или нет.

-- А по-моему Лиде шлифовка не нужна! -- звучит тихий, глубокий голос Коли Черского, -- она так лучше, как она есть, такая непосредственная.

Еще новое слово! И такое же непонятое. Нет, решительно они поумнели за лето, эти мальчишки! Меня жжет самое жгучее любопытство и так и подмывает спросить, что значат эти мудреные слова "отшлифовать", "шлифовка", "непосредственное"... Но мне, принцессе, не следует показаться глупее своих рыцарей. Нет, ни за что.

Минуту длится молчание. Наконец, Вова восклицает:

-- И чего вы все носы повысили?.. Подумаешь, гувернантка, важная какая! Неужели ты, Лида, так глупа, что не сумеешь справиться с нею? Ты тогда не мальчик больше, а нюня, баба, девчонка...

Это уже дерзость и оскорбление. Моя всегдашняя мечта -- быть мальчишкой с головы до ног и ничем не отличаться от Вовы и Гриши. Я даже чуточку негодую на Колю за его "тихоньство" и вдруг...

В одну минуту я подскакиваю к Вове. Бац! II маленькой пажик, не ожидая от меня нападения, в одну минуту ле
Страница 7 из 46 Следующая страница