Л. А. Чарская СЧАСТЛИВЧИК Страница 13

Ивась прав... Мы должны искупить нашу вину перед Дедушкой во что бы то ни стало! Искупить! Конечно!

-- А я еще предложу вам кое-что, братцы!

И с этими словами сильная коренастая фигура маленького богатыря, Вани Курнышова, не без усилий протискивается сквозь толпу и водворяется на кафедре.

-- Я вам еще кое-что предложу, братцы...-- слышится его громкий, звучный голосок.

Если у Янко красные щеки в эту минуту, то у Помидора Ивановича они багровые от волнения, а глаза так и искрятся, так и горят на сто малиновом лице.

-- Я предлагаю следующее,-- вопит Помидор Иванович, обводя весь класс своими сверкающими глазами.-- Урока пения не будет. Наш Соловей (так прозвали гимназисты учителя пения) сегодня не придет. Я это узнал случайно от старшеклассников. Стало быть, уроки кончатся часом раньше. Времени терять нечего -- катим, братцы, к Дедушке на дом в пустой урок. Принесем наше чистосердечное раскаяние: "Так, мол, и так, простите великодушно, Корнил Демьянович; чем мы виноваты, что уродились такие поросята". Это всем классом! Гуртом ведь дешевле... А потом... потом желающие могут остаться у Дедушки и помогать ему ухаживать за его Колей. Пускай сменяются, как на дежурстве, а Дедушка в это время выспится и отдохнет... Ну, а теперь пусть тот, что находит, что я сказал чушь и глупость, пусть попотчует меня "без права дать сдачу"! -- неожиданно заключил свою речь веселгй шуткой милый мальчик.

Но ни у кого не поднялась рука даже и шутя "попотчевать" находчивого Ваню. Напротив -- двадцать девять пар глаз смотрели теперь с нескрываемым востшргом прямо в рот общему любимцу. Двадцать девять пар ушей жадно ловили каждое его слово.

Но едва он кончил, как веселый гомон пронесся по классу:

-- Браво! Ловко придумал! -- кричали мальчики и хлопали в ладоши.-- Молодчинище, Курнышов, башковитый парень! Ай да Ванюша! Ай да Помидор Иванович! Ура! Ура!

И десятки рук потянулись к нему.



ГЛАВА XXII



Внизу у швейцара, в гимназической раздевальне, записаны адреса гимназистов, воспитателей, классных наставников и учителей.

Дедушка, Корнил Демьянович Веришков, живет очень далеко -- в Галерной Гавании. От Невского до Галерной Гавани далеко и пешком едва ли дойти. Туда ходит трамвай. Но на трамвай у них, мальчуганов, нет денег. Нельзя же тридцати мальчикам ехать на двадцать копеек, которые нашлись в кармане Счастливчика, да и то случайно. От Невского до Гавани надо за каждого по гривеннику заплатить... Сумма не малая, а всего со всех вместе приходится, значит, три рубля, ни больше ни меньше. А три рубля -- это целое богатство. Три рубля на полу не поднимешь, и вот почему после долгого рассуждения Янко предлагает отправиться "по образу пешего хождения" в Галерную Гавань на "собственных рысаках". Помидор Иванович с неунывающим видом поддерживает его.

-- Валяй, братцы, каждый на своей паре! -- кричит он весело.-- Надежные кони, что и говорить!..

-- Стройся, братцы, в пары и марш маршем вперед, как солдаты, раз, два, раз, два! -- перекрикивает его Подгурин.-- Итак, решено... И к чему трамвай, когда собственные ноги служат отлично.

С шумом и смехом мальчики выстраиваются в пары. Теперь уже оклнчательно решено идти в Галерную Гавань пешком.

-- Час туда, час обратно да час для извиненич, всего три часа! Засветло успеем вернуться, кроме тех, кого оставит Корнил Демьянович,-- соображает Подгурин с озабоченным деловитым лицом.

-- Я останусь,-- решительно заявляет Калмык,-- я споросятничал, я и расхлебывать стану, всю ноченьку продежурю у больного. Всю до утра. Это уж решено.

-- И я!

-- И я!

-- И я!

-- И я! -- отзываются взволнованные го-лоса его товарищей.

Сердце Счастливчика екает. Через час приедет за ним в гимназию мсье Диро и не найдет там своего Киру. Час пройдет -- его нет, два -- нет, и только лишь через три часа явится домой Счастливчик. Что подумают бабушка, Ляля, няня, мсье Диро. В доме поднимется переполох... Но не идти нельзя. Отстать от товарищей -- разве можно! И потом, разве он, Счастливчик, не чувствует себя виновным перед Дедушкой, как и другие? Разве он не смеялся со всеми над его вымазанным в чернилах лицом? Ну, когечно, смеялся. Значит, надо идти. К тому же, это так весело идти всем классом, выстроившись в две шерпнги, растянувшись лентой по тротуару.

Помидор Иванович за старшего идет впереди и командует: "Левой-правой! Марш! Раз, два, раз, два!"

Едпт какая-то дама с дочерью в санках, Янко выбегает из пар, становится сбоку и, скосив на даму с девочкой глаза, кричит задорно, поблескивая веселым взглядом:

-- Гляди налево! Равняйся! Смирно! -- и, сделав паузу, вытягивается во фронт, выпучивает глаза и, сделав под козырек, выпаливает как из пушки:

-- Здравия желаю, ваше благородие!

Это очень забавно и смешно. Дама с девочкой на извозчике смеются. Хохочут и мальчики. Уж этот Янко!

Какая-то маленькая сгорбленная старушка при виде веселых гимазистов останавливается,

смотрит на них. и спрашивает с любопытством :

-- Куда это вас, маленьких, бог несет? Куда идете?

-- На край света, бабушка! На край света! -- отзывается Верста.

-- Туда, где небо сходится с землею! -- вторит ему Янко.

-- В страну, где молочные реки и кисельные берега! -- заканчивает Калмык.

Старушка тоже смеется.

-- Ишь, какие проказники! -- говорит она.

-- Ваша правда, сударыня! -- самым искренним тоном соглашается Янко и расшаркивается перед старушкой, точно заправский кавалер на паркете.

Незаметно между шутками и смехом проходит длинный путь. Но чем ближе к Гавани, тем тише, смущеннее становятся дети... Шуток не слышится больше, смех смолкает.

-- Что-то скажет Дедушка! А вдруг выгонит, не захочет слушать! -- тревожно выстукивает каждое детское сердечко...



ГЛАВА XXIII



-- Кривая улица, дом N 4. Здесь. Стоп, ребята. Полегонечку входи в калитку.

Помидор Иванович старается говорить твердо, но лицо у него неспокойное, встревоженное, одним словом, смущенное лицо.

За ним и у всех двадцати девяти мальчиков лица вытягиваются на четверть аршина. Глаза испуганно бегают по сторонам.

Перед гимназистами маленький ветхий домик, окруженный садом, похожий на избушку, и покосившееся крылечко. Дверь чуть приоткрыта в сени. В окно, наполовину замерзшее, глядит чье-то незнакомое женское лицо в платочке. Глядит с минуту очень удивленно, потом скрывается и на пороге показывается пожилая женщина в теплом платке.

-- Вам коог? И что это вас так много? -- спрашивает женщина, подозрительно поглядывая на гимназистов.

-- Нам Корнила Демьяновича. На минутку. Будьте любезны вызвать его к нам,-- самым умильным тоном произносит Янко, выступая вперед.

Этот умильный тон, васильковые глаза и все красивое личико Ивася делают свое дело. Старушка в платке кивает.

-- Да вы не больного ли Коленьку навестить пришли? -- смягчившись, спрашивает она.

Тридцать голосов хором подтверждают ее предположение.

-- Коленьке лучше сегодня! В первый раз лучше за всю неделю. Я сейчас Корнила Демьяновича кликну,-- поспешно говорит она и исчезает за дверью.

Шестьдесят глаз впиваются по направлению сеней. Тридцать сердечек колотятся в груди шибко, шибко... А что, если...

Но размышлять о то,м что может случиться, поздно.

На пороге сеней стоит Корнил Демьянович.

-- Войдите в сени, войдите, холодно на дворе. В комнату не зову. У Коли брюшной тиф. Хоть не заразительно, как уверял доктор, а все же... Здесь в сенях печка, обогреетесь по крайней мере.-- говорит Корнил Демьянович, ласкосо похлопывая стоявших ближе к нему мальчиков по плечу.

Что-то щекочет в горлах маленьких гимназистиков. Что-то, непрошенное, влажное, набегает на глаза.

-- "Господи! Как он может говорить так с нами, злыми, негодными! Как он мог забыть так скоро!" -- тревожно то бьется, то замирает каждое взволнованное сердечко...

Вдруг чье-то громкое рыдание прорывается наружу. Маленький бледный взволнованный Голубин бросается к Дедушке и лепечет, всхлипывая и прижимаясь к его груди:

-- Простите нас всех... всех простите... Мы пришли... все пришли... просить... простить... забыть:., пожалуйста... глупые мы все... дурные... смеялись... а вы добрый... добрый...

-- Ангел вы! -- высокими нотками помимо его собственной воли вырывается из груди Калмыка, и Миша Бурьянов в свою очередь бросается к старику.-- Вы ангел,-- кричит он нервно с рвущимися в голосе слезами,-- а я поросенок! Да, поросенок, поьому что это ведь я! Нарочно... я... Прибить меня мало за это! Ах, прибейте меня!

И, неожиданно выпалив эту фразу, Бурьянов с залитым краской смущения лицом приникает губами к руке Дедушки.

Старый воспитатель смущен, потрясен, взволнован не меньше мальчиков.

"О, эти мальчики! Золотые у них сердца! Взбалмошные, шаловливые, проказливые головки, а сердечки -- чистые росы в сердцевинах цветов",-- невольно думает старый воспитатель и кладет на кудлатую головку Калмыка свою старчески-сморщенную руку.

Мальчики притихли. В сенях тишина. Только дрова весело потрескивают в печке.

И вот выступает Помидор Иванович и, срываясь от волнения на каждом слове, говорит:-- Мы пришли, во-первых, за прощением, а потом... с просьбою: оставьте двух, трех из нас, хоть меня, Янко и Калмыка... Мы самые здоровые и крепкие... Оставьте нас у Коленьки вашего... дежурить на ночь... и сейчас вечером... А вы отоспитесь... отдохните... и, ей-богу же, мы рады послужить вам, Корнил Демьянович...

Мальчик высказался и умолк. Молчали и другие. И старый воспитатель молчал. По лицу его текли слезы. Слезы радости, счасттья, гордости за детей.

Так вот оин зачем пришли, эти милые взбалмошные мальчуганы!

Сердце Корнила Демьяновича залтла какая-то волна, теплая, нежная, мягкая, как бархат.

Глаза, полные слез, обегали все эти милые взволнованные личики, обращенные к нему с таким светлым выраже
Страница 13 из 21 Следующая страница