Л. А. Чарская СЧАСТЛИВЧИК Страница 21

звесть. Его трясет лихорадка. У него озноб. Его впалые щеки сини. Зубы стучат. Глаза полуоткрыты, но он ими ничего не видит, решительно ничего. Он в забытьи.

Звонок в передней.

-- Это доктор! -- точно проснувшись, глухо говорит Раиса Даниловна.

Она не ошиблась -- это был доктор.

Входит доктор, высокий, худой, в очках, кивает головой, внимательно оглядысает комнату. Потом подходит к постели, берет ручку больного, слушает пульс. Долго-долго выслушивает и выстукивает Алю...

О, как бесконечно долго длится его осмотр!

Наконец он оставляет маленького больного, подходит к Раисе Даниловне и говорит:

-- У мальчикм очень тяжелая болезнь, но не надо отчаиваться... Заразного у него ничего нет... Надеюсь, поправится. Надо только сейчас принять меры, и, если ему не станет легче, я не уеду отсюда... Будьте покойны, сударыня! Я приложу все силы, чтобы спасти его.

Он написал что-то быстро на клочке бумажки и велел подошедшей служанке нести в аптеку. Потом потребовал теплых одеял, теплого верхнего платья, подушек, словом, всего такого, чем можно было бы хорошенько укутать и согреть больного.

-- Надо как можно скорее и лучше вызвать у больного испарину,-- пояснил доктор,-- и, если это удастся, мальчик спасен. А теперь горячего чаю сюда, хорошо бы с лимоном или коньяком.

Когда все требуемое было передано врачу, вместе с чаем и лекарством, доставленным из аптеки, доктор собственноручно влил несколько ложек горячего чая в посиневший ротик Али. Вслед за этим он стал каждые четверть чсса поить его микстурой, предварительно укутач мальчика всеми теплыми вещами, которые нашлись в убогом жилище.

В промежутке между подачею лекарств врач обратился к Алиной маме:

-- Отчего вы раньше не позвали меня? Надо было возможно скорее захватить болезнь!

-- А разве уже поздно? -- с ужасом в обезумевших от горя глазах спросила Голубина.

-- Все в руках божьих! -- ответил доктор.

В ответ на слова доктора громкое судорожное рыдание огласило комнату.

-- Уведите ее, она потревожит больного,-- тихо произнес, обращаясь к Счастливчику, доктор. И Счастливчик, у которого маленькое сердце разрывалось от тоски и горя, как взрослый, повел Алину маму в коридор, плотно затворив дверь за собою.

На пороге комнаты они успели услышать голос доктора:

-- Не отчаивайтесь раньше времени. Если, повторяю, удастся вызчать испприну,-- ваш мальчик спасен.



ГЛАВА XXXVIII



В маленькой, почти крошечной, комнатке служанки, общей горничной для всех, снимающих скромные комнатки, бедных жильцов, Алина мама опускается на стул и горько-горько плачет.

-- О, вы великодушный, добрый, чудный мальчик,-- шепчет она, прижимая к своей худенькой груди голову Киры,-- если бы не вы, не ваша помощь...-- и она вздрагивает всем телом при одной мцсли о том, что могло бы тогда случиться.

И град горячих,-благодарных поцелуев сыплется на Счастливчика.

Но еще теснее, еще болезненнее сжимается от них его сердце. Точно невидимые когти раздирают его на тысячу кусков.

О, эта бедная, худенькая Алина мама не знает, очевидно, кто виновник болезни ее милого мальчика... Какая мука! Какой ужас!

Счастливчик не в силах выносить этого ужаса, этой муки.

Вне себя, падает он на колени перед доброй, ласковой, несчастной, рыдающей женщиной и рассказывает ей все, как было, все, все...

Это целая исповедь... Ни капли в ней лжи, ни утайк.и.. Все, как было,-- и про войну, и про плен, и про сарай для дров рассказывает Счастливчик, смешивая слезы со словами, слова с рыданиями.

Когда все рассказано, все до капли,-- он скрывает лицо, приткнувшись к коленям Раисы Даниловны своей маленькой головкой, и лепечет, всхлипывая и дрожс всем телом:

-- Ну, вот... вот видите, видите, что я вовсе не великодушный!.. Я виноват, очень виноват перед Алей!.. Ведь это я причина его болезни!.. Да! Да! И вы не должны называть меня великодушным... И не должны меня любить... Я не стою ни вашей ласки, ни любви бедного Али! Не стою, не стою! Нет! Нет!

И замирая всем существом своим, он ждет, что вот-вот его оттолкнут, выгонят отсюда, и что град заслуженных упреков и обвинений посыплется на него...

Ах, уж скорее бы, скорее! Но чио это?

Две нежные руки обнимают его голову, прижимают к себе... А добрые голубые глаза Алиной мамы смотрят ему прямо в душу.

И добрый, кроткий, ласковый голос говорит такн ежно и задушевно ему:

-- Не мучь себя, мой мальчик... Не мучь себя... Господь с тобою!.. Не по злобе все это вышло, нечаянно, сгоряча... Я все знаю, все -- и про завтраки твои знаю... Аля мой рассказывал мне все,_все...

И дрожащие, трепещущие губы крепко и нежно цедуют склоненную головку.



ГЛАВА XXXIX



Как тянется время!

Как бесконечно тянется оно!

Раиса Даниловна и Счастливччик не могут понять даже, сколько его прошло с той минуты, как доктор выслал их из комнаты больного.

Может быть -- полчаса, а может быть -- и четыре часа. В Алиной комнате так тихо-тихо, как в могиле. Ничего не слышно. Ни звука не доносится оттуда. Как страшно! Как страшно! Что-то происходит там?..

Часы тикают на стене в коридоре. Потом бьют раз, два, три!

Три часа!

В соседней комнате шорох... Кто-то отодвинул стул... Кто-то вздонул тяжко и глубоко.

-- Это он? Ему худо! Он умирает!

Слова рвутся с трепещущих губ Алиной мамы... Она вскакивает с места и вся дрожит с головы до ног.

И Счастливчик дрожит.

Словно в вихре мчатся его мысли.

-- Сейчас, сейчас... вот, наверное, умер Голабин... Или... или...

В комнату горничной входит доктор. Лицо сосредоточенное, угрюмое, но глаза спокойны.

Два взгляда впивааются в эти глаза с немым вопросом:

-- Умер?

-- Жив,-- говорит доктор и улыбается широко.-- Жив, ступайте к нему, теперь он вне всякой опасности, ваш мальчик!

Счастливчику кажется вдруг, что солнце упало с неба и разом заполнило собою всю крошечную комнатку прислуги. Так хорошо, так легко, так светло становится у него на душе!

И, потрясенный, счастливый, сияющий, он спешит за Алиной мамой туда, к дорогому малеьнкому больному.

Аля лежит, обложенный подушкамп, укрытый до подбородка разным теплым хламом, мокрый, как утенок, только что вышедший из воды, и слабо улыбается исхудавшим за сутки до неузнаваемости личиком.

-- Мамочка! Счастливчик! Счастливчик у меня! -- лепечет его нежный, слабенький голос.-- Ах, как я рад тебе, Счастливчик!

Рад?.. Аля рад?..

Что это? Или он ослышался, Счастливчик? Это за все причиненное ему зло он ему рад, он -- Аля ему -- Кире рад?

Теплая волна заливает сердце Счастливчика. Что-то сжимает горло, приливает волной к глазам. Горячее, сладкое и мучительное счастье охватывает все его существо.

Аля жив!.. Аля простил!.. Аля его любит! Рад ему! О, милый, добрый маленький Аля!

Два прыжка, и Счастливчик уже около его постели, около Раисы Даниловны, покрывающей безумными поцелуями худенькое, все в поту, личиео сына.

Он обвивает рукой мокрую, укутанную теплым платком головку больного и, наклонившись к его уху, шепчет:

-- Прости меня! Прости, Аля! Пожалуйста, прости, я не нарочно!

Голубые глазки поднимаются на Киру с неизъяснимым чувством любви и ласки. О, как хороши эти детские глазки! Какое ангельское выражение запечатлено сейчас на детском лмчике Али.

-- Я люблю тебя, Счастливчик! Я так люблю тебя! Как брата люблю! У менян ет ни брата, ни сестры, хочешь, мы будем братьями с тобою? -- чуть слышно шепчут ссохшиеся от недавнего жара губки.

Хочет ли он?

И Аля еще может спрашивать его об этом? Конечно, он хочет, хочет!

Кроме Ляли и Симочки, у него, у Счастливчика, еще будет брат! Милый, добрый брат, милый, славненький Аля!

О, он счастлив! Счастлив!

-- Спать! Сейчас же спать! -- шутливо приказывает больному доктор и, сделав знак Алиной маме и Счастливчику выйти, снова один остается в комнате больного.



***



-- Счастливчик!

Кира, как сквозь сон, слышит голос бабушки, видит ее лицо... Лицо Али тоже... Ловит чей-то тихий шепот... и не может раскрыть глаз от охватившей его дремоты.

Бессонная ночь, страх за жизнь Али, пережитые за день волнения теперь дают себя знать. Он лежит в жесткой постели все в той же убогой комнате в чужом доме и ниеак не может прийти в себя.

А крошечная комнатка полна народу: тут и бабушка, и Раиса Даниловна, и Ами, и Франц.

Зачем Франц -- этого Счастливчик понять не может. Не может разобрать и того, что говорит бабушке Раиса Даниловна, говорит горячо, пылко, то и дело обращая восхищенный взгляд на него, Киру.

-- "Это такой чудный, такой добрый, такой великодушный мальчик!" -- слышится Кире точно сквозь сон.

Потом его поднимают и несут куда-то...

Надевают на него что-то тяжелое, теплое и опять несут.

Он приходит в себя только в карете. Тревожные лицп бабушки и мсье Диро вглядываются в него... И ни тени неудовольствия на обоих... А он-то еще вчера провинился перед ними!.. И сегодня ушел потихоньку! О, как гадко, гадко все это! И, сознавая вполне свою вину перед ними, Счастливчик тихонько берет руку бабушки и целует, целует без конца. Потом, внезапно, точно вспомнив, говорит, как в дремоте

-- Бабушка, милая, прости, я не хотел никого обидеть... Спроси Симочку, она все знает, до капельки все... И еще, бабушка, помоги Алиной маме... Пригласи ее давать уроки нам,-- мне, Ляле, Симочке,-- вместе с Авророй Васильевной. Ведь они такие бедные!.. Им кушать нечего иногда бывает, бабушка... И... и... я не могу больше жить отдельно от Али... Ведь мы братья теперь, понимаешь, бабушка, братья... Родные братья! Ты понимаешь?

-- Понимаю, понимаю, все будет сделано, как ты хочешь, Счастливчик. Успокойся, мой голубчик! -- спешит ответить Валентина Павловна внуку, и ее встревоженное лицо озаряется любящей улыбкой. Страница 21 из 21 Следующая страница