Л.А.Чарская ЩЕЛЧОК Страница 10

Вот оно! Начинается! Докопалась-таки эта злючка!" -- тоскливо пронеслось в мыслях Орли, и оп еще угрюмее уставился в землю.

-- Шура будет за это строго наказан! -- сделала не­ожиданный вывод гувернантка, обдавая Орлю пронзи­тельным взглядом своих строгих карающих глаз.

Маленькая фишурка Счастливчика протискивается вперед.

-- Это сделал я! -- слышится его смущенный голос, в то время как все устремляют на него изумленные гла­за. -- Ради Бога, простите меня, Аврора Васильевна! -- подхватывает он, не дав произнести ниокму ни слова.-- Но я не нарочно... Я думал, что вы сразу поймете, какая это змея... не ядовитая... безвредная... и, шутки ради, по­садил ужа к вам в корзинку. И-и...

Счастливчик совсем не умеет лгать. Он путается, крас­неет и замолкает.

-- Возможно ли? Нет! Вы не могли этого сделать, Кира, -- говорит с отчаянием в голосе Аврора Васильев­на, -- вы, наш Счастливчик, наша общая радость и уте­шение, вы не могли поступить так! Нет! Нот! Этому я не поверю никогда! Не поверю никогда!

Глаза Авроры Васильевны наполнились слезами. Она так любила Киру, так надеялась на него, -- и вдруг он поступает не лучше какого-то дикого цыганенка!

-- Не верю! Не верю! -- стонет она и крутит голо­вою.

-- Так вот же ваша работа. Теперь вы поверите... и простите меня...

С отчаянием в лице, в своих темных глазах-коринках, Счастливчик запускает руку в карман и вытаскивает от­туда работу: злополучный клубок ниток, полоску круже­ва и вязальный крючок, которые он подобрал в саду слу­чайно по дороге из леса.

Последнее и самое веское доказательство Киры нали­цо. Аврора Васильевна подавлена, молчит с минуту, по­том неожиданно кричит:

-- Валентина Павловна!.. Лялечка!.. пожалуйте сю­да!.. Послушайте только, что выкинул наш любимчик!

Старушка Раева и хроменькая Ляля поспешили на ее зовв.

-- Что тауое? Что?

Аврора Васильевна с тем же дрожащим от обиды го­лосом рассказала, в чем дело.

-- Кира! Кирушка! Возможно ли? О, как это ужас­но! -- восклицают в один голос и старая бабушка, и хро­менькая внучка.

Да, это невозможно.

И Счастливчик, поняв всю тяжесть возложенной им на себя чужой вины, прильнул к груди бабушки и за­лился слезами.

* * *



-- Кирушку и Шуру барышня к себе просит, -- за­глядывая в спальню мальчиков, торжественно провозгла­сила няня.

В это время Ивась только что успел запустить подуш­кой в Ваню Курнышова, который, в свою очередь, схва­тив с окна лейку с водой, предоставил своему маленько­му товарищу возможность познакомиться с холодным душем.

-- Бесстыдники! Угомону на вас нету, -- негодовала няня, -- ни ночью, ни днем!

-- Холодные души рекомендуется принимать во вся­кое время суток, -- деловым тоном заметил Ваня, в то время как мокрый, как утенок, Ивась отряхивался от во­ды, неистово хохотал и кричал:

-- Ну, постой же ты у меня!.. Я тебе такого гусара в нос запущу! Усни только!

Когда Счастливчик в сопровождении Орли вошел в комнату Ляли, та сидела над кигой у стола.

В ее небольшом уголке было тихо, тепло и уютно. У киота с образами горели лампады,и их мерцающие огоньки освещали суровые лица святых на иконах... И лицо Того, Кто смотрел из-под тернового венца печаль­ными кроткими очами, говорило без слов о всепрощении в любви.

Ляля опустила книгу на колени и смотрела на вхо­дивших к ней мальчиков.

-- Кира! -- произнесла она, лишь только маленький брат приблизиляс к ней. -- Я все знаю. Это не ты поло­жил змею в корзинку Авроры Васильевны, а Шура...

-- Шура! -- обратилась она к мальчику, в то время как вспыхнувший до корней волос Кира опустил свои правдивые глаза. -- Зачем ты не сознался?

Орля сурово сдвинул брови и потупился.

-- Она -- злая! Она бы заела меня! И Гальке бы опять со мной якшаться запретила, -- угрюмо пробурчал тот.

-- А если бы Киру нааазали, что бы тогда сделал ты?

Черные глаза Орли вспыхнули ярко.

-- Тогда бы я пошел и сказал, что это я.

И так как Ляля все еще смотреша на него своими кроткими глазами, он прибавил, заливаясь румянцем по самую шею:

-- Или ты не веришь, барышня Ляля, что сказал бы?

Рука калеки-девочки легла на плечо Орли.

-- Нет, верю, -- проговорила она просто. -- Но мне мало этого. Я бы хотела, чтобы ты чем-нибудь добрым и хорошим отплатил Кире за перенесенную им ради тебя неприятность.

-- Я? -- глаза Орли зажглись новыми бойкими огонь­ками. -- Да я за него, кажись... Кирушка, хочешь я тебе живьем белку из леса раздобуда? А не то лисенят при­волоку. Я их норы искать умею. Хочешь?

-- Нет... Не того от тебя надо, Шура, -- остановила расходившегося мальчика Ляля, -- обещай здесь, что ты для удвольствия Киры и моего начнешь хорошо учиться, прилежно заниматься, не грубить Авроре Ва­сильевне... Слушаться ее... Забыть своп резкие замашки... Обещаешь?

-- Да нешто надо это Кире? -- искренне усомнился Орля.

-- И мне, и Кире, и всем нам. Не правда ли, Кира?-- обратилась снова Ляля с вопросом к брату.

Тот протянул свою крошечную ручку маленького че­ловечка Орле.

-- Да, Орля, ты должен исправиться, -- сказал Ки­ра, -- ведь я хочу тебя видеть хорошим, всеми любимым, добрым человеком!

Странно прозвучали слова эти в душе Орли. Его лю­бят. Его, всем чужого, далекого всем, кроме Гальки... У него есть друзья, есть люди, которые ему хотят добра, которые его любят...

В суровом одиноком сердечке закипало что-то... Свет­лый проблеск счастья зародился где-то глубоко на дне его...

Орля взглянул на сестру и брата, и светлая улыбка озарила его лицо.

-- Ладно! -- проговорил он. -- Постараюсь... А толь­ко, чтобы она, эта злюка, гувернантка, кт мне зря не приставала...

И умышленно громко, чтобы подавить свое волнение, стуч асапогами, он вышел из комнаты.



Глава V





Господи помилуй! Не узнать басурмана нашего! Тише воды -- ниже травы, -- говорила поутру няня Степановна, потягивая с блюдечка на кухне горячий чай вприкуску.

-- Уж и подлинно уходился мальчонок, по всему ви­дать, -- вставил свое слово Франц.

-- Помилуйте, нынче приходит утром, ни свет ни заря. Дай, говорит, бабка, я тебе пособлю дом убирать к барынину празднику, пол помою и все прочее. Ну, я это ему в руки ведро, мыло, мочалку.-Пущай поработает. Не барин. Потурдится для благодетелей своих.

-- Известно, потрудиться не худо. И то сказать, к барышнину рождению. Она у нас -- ангел кроткий, печет­ся о всех, так на нее не грешно и поработать за это, -- вставила свое слово трлстая кухарка, угощавшаяся со­вместно с няней и Францем чаем.

В это время тот, о ком шла речь, с ведром в руках, с мочалкой и мылом под мышкой, с засученными по ло­коть рукавами, стоял посреди гостиной, недоумевая, с че­го ему начать.

Все стены комеаты, несмотря на летнее время, были увешаны картинами без чехлов, в золоченых рамах.

Орля знал, что чехлы сняли ради приближающегося праздника. Знал, что ко дню Лялина рождения съедется много гостей, детей и подрростков из соседних помещичьих усадеб и имений. Знал, что Ляля упросила бабушку сде­лать детский вечер с танцами для брата, Симочки и их друзей.

Лялю Орля любил беззаветно. Она сам азанималась с ним теперь, избавив его, таким образом, от уроков свар­ливой и строгой гувернантки. И вот, ради нее, он готов Бог весть на какой труд пойти, лишь бы угодить милой барышне Ляле.

Сейчас он стоит с разинутым ртом посреди гостиной. -- Окна, двери, сначала... пол... А потом всю эту бес­толочь хорошенько отмыть надо... Небось мухами позасижено вдоволь, -- решает он и, внезапно одушевившись, принимается за уборку и мытье.

Еще рано. Всего семь часов. Раньше девяти никто не встает в этом доме. О, он успеет, конечно, успеет по­кончить со всем этим. То-то неожиданность будет для всех!

В какие-нибудь три четверти часа Орля поканчивает с полом, окнами и дверью, ставит на место отставлео­ную мебель и, тщательно намылив мочалку мылом с водою из грязного ведра, лезет с ногами на шелковый ди­ван, затем ожесточенно принимаетсяя тереть грязной мо­чалкой одну из картин, с изображением усадьбы.

Но что это? Чем больше трет он, тем грязнее делает­ся картина. Часть водяных красок остается на мочалке, часть расползаптся по всему фону. Теперь уже на кар­тине не вид усадьбы как будто, а целое разливное мо-I ре -- к довершению всего -- черное море.

Орля поражен. Но рассуждать ему времени мало; он изо всей силы принялся уничтожать грязные потоки на картине, отчего последние следы деревьев, крыши дома, кустов и скамейки остались на мочалке.

После этого Орля перешел ко второй акварели -- портрету какогт-то почтенного старика.

На бороде и усах этого старика чернели некрасивып пятна от мух, и на эти-то пятна обратил особенное вни­мание Орля.

Он обмакнул свою грязную мочалку в не менее гряз­ную воду и, поднеся ее к портрету, стал старательно тереть его до тех пор, пока от почтенного старичка на по­лотне картины остался лишь один нос и половина щеки... -- Стерлось маленько, зато чисто. Ишь ты -- ровно зеркало! -- очень довольный собою, проговорил Орля, полюбовавшись на свою работу.

Еще несколько картин, к несчастию написанных во­дягыми красками, имеющими способность растворяться в воде, привлекают внимание Орли, и все они так же "вычищены", как первые. Затем Орля направляется к ле­жащим на столе альбомам.

Взмах мочалки... Еще один и еще... И изящные вещицы из кожи с плюшевой и атласной отделкой превращены в грязное тряпье.

Вода льется с них по бархатной салфетке мутными ручьями па ковер, оставляя на нем грязные пятна...

Не смущаясь, однако, Орля тащит на ковер ведро с грязной водой. По дороге он зацепляет ногою кресло и летит вместе с ведром на гладкий блестящий пол.

Мутный поток в ту же минуту, с голову до ног, ока­чивает его, но мальчик чувствует себя в грязной луже так же, как утенок в пруду.

Дело сделано. Он все-таки сделал уборку.

-- Ах, разбойник! Ах, убивец ты мой! Ах, батюшки-светы, умираю! Спасите! Помогите! Умираю! Моченьки моей нет! -- и няня, случайно заглянувшая в комнату, исполненная тихого ужаса, останавливается как вкопан­ная у порога с широко раскрытыми глазами.

На
Страница 10 из 17 Следующая страница