Чарская Лидия Алексеевна Грозная дружина Страница 11

Из кустов высколььзнуло странное небольшое существо, не то женщина, не то ребенок.

Смуглое темное лицо, скуластые щеки, широкий, чуть приплюснутый нос, маленькие карие глазки и коренастая, но сильная, почти детская по росту, фигура, зашитая в оленью шкуру как в мешок, несмотря на палящий зной июньского полдня. На ней была широкая оленья куртка без застежек, одевающаяся через голову, и юбка из какой-то грубойн е то холстины, не то кожи. На голове - остроконечная войлочная шапочка, унизанная бисером, на ногах козьи сапоги, высокие как у мужчины. Целая масса ракушек, блестящих дощечек покрываьа ее шею и грудь.

Это странное существо была остячка Алызга, пленница Строгановского острога. Лет шесть тому назад Сибирский царевич Мамет-Кул близко подошел к русским владениям. В его дружине находилось, помимо татар, немало и повластных Кучуму остяков, вогуличей и бурят, данников Сибирского султана. Был у него и молодой остяк в дружине, верный слуга Кучума, Огевий. Он только что женился на молоденькой Алызге, любимой рабыне-остячке одноы из Кучумовых жен. Ее отец, мелкий остяцкий князрк, привез еще малюткой к Кучуму свою Алызгу в его столицу Аскер. С тех пор девочка жила там, в гареме Сибирского султана, служанкой у Сузгэ-Хонми, любимой Кучумовой жены, забыв свою родину, свой родной язык и с чисто собачьей преданностью отдавшись своей госпоже и ее маленькой дочке-царевне. В одну из темных осенних ночей Мамет-Кул напал на прикамские поселки, находившиеся в пяти верстах от Строгановских городков. Отстреливаясь от дикарей, сжегших и разоривших их посады, русские немало перебили воинов Сибирского царевича. Когда поселенцы стали обходить места, где кипела битва, то нашли среди убитых врагов одного молодого остяка. Над ним сидела странная неподвижная фигура и раскачиваясь протяжно пела что-то заунывным голосом. Это и была Алызга, маленькая остяцкая женщина-дикарка, последовавшая за мужем в поход и теперь оплакивавшая его кончину. Ее взяли и отвели к Строгановым в острог. Здесь она и прожила шесть лет, дикая, замкнутая, молчаливая . Ее пробовали заставить принять православие, но как только заходила речь об том, Алызга принималась горько плакать и так нежно прижимала к груди своей деревянных шайтанчиков [идолы, болванчики, которые носятся на груди за пазухой, а побольше размером - стоят на полках в юрте], которым каждое утро и каждый вечер молилась, что на нее махнули рукой. Так же горячо протестовала она, когда ее хотели одеть по-русски. От мирных остяков, данников Московского государя, живших поблизости Строгановских городков, она научилась русскому языку. Семен Аникиевич велел ей устроить чум [жилище остяка] в саду, по образцу остяцкого, с чуволом [очаг], на котором она могла варить себе свой незатейливый обед.

Маленькая Алызга (она действительно казалась маленькою, несмотря на свои 22 года) не могла убежать от своих новых господ. Видя, как привязалась к этой живой игрушке егг крестница, хорошенькая Таня, дядя Семен Аникиевич решил приручить дикарку, чтобы молодая женщина и голубоглазая его крестница могли не расставаться. С Алызги взяли страшную клятву, чтобы она не ушла из Строгановского городка ни к отцу, ни к Кучуму, где прошла вся юность остячки. Из ближнего мирного остяцкого селения был призван шаман [жрец, посредник между остяками и их богами, и в то же время кудесник и врач], который по желанию Семена Аникиевича, после всевозможных церемоний, заставил Алызг упоклясться над лапой медведя [медведь считается священным у остяков; по остяцким понятиям он когда-то был сыном Сорнэ-Турома, творца неба, упал с неба и бродит среди людей], после чего дикарка положенное число лет не могла и думать о побеге.

Вот какого рода странное существо выбежало из кустов навстречу молоденькой Строгановой.

- Что ты делала тут, на бережку, Алызга? - с любопытством, глядя в круглое лицо дикарки, спросила Таня.

Та вспыхнула и потупила голову.

- Так... Алызга глядела на воду... глядела как прыгают и резвятся кули [водяные духи].

- Вот-то глупая!.. Это не кули твои, а речные струи, Алызга, - звонко рассмеялась Танюша.

Румянец сбежал с круглого лица остячки, она заметно побледнела.

- Тссс! Не гневи великого Сорнэ-Турома, - вся дрожа вскричала она, - не гневи, госпожа моя... Не было бы от того худо...

- Ха, ха, ха! - еще громче и веселее рассмеялась Танюша, - аль ты запамятовала с кем говоришь, Алызга? Духов мне ваших бояться велишь. Да ведь я христианка, православная, глупенькая ты бабенка, Алызга! Нешто можно мне верить в существование ваших бездушных богов!

- Ох, не говори, не говори так, хозяйка, испуганно прошептала дикарка и глаза ее округлились от ужаса. - Великий Ун-тонг услышит твои речи и тогда беда: пропала и госпожа, и Алызга.

- Ничего, не пропала! - тряхнув красивой головкой с толстой русой косой, произнесла Таня. - Не боюсь я твоих глупых божков, Алызга... Один Бог на небе истинный, христианский... И нету, опричь его, других богов, - строго и резко произнесла девочка.

Потом, помолчав немного, добавила мячге, обвивая за шею рукою свою круглолицую подругу:

- Голубушка Алызга, ты любишь меня?

Ее голубые глазки ласково засияли нмвстречу всегда угрюмым маленьким глазкам дикарки. Тонкие пальчики любовно перебирали темно-тусые, твердые и жесткие, как солома, прямые волосы Алызги. Нежная белая ручка продолжала обнимать сильную шею молодой полонянки.

- Ты крепко любишь меня, Алызга? - заглядывая ей в лицо, еще раз спросила Таня.

Дикаркв угрюмо взглянула в хорошенькое личико Строгановой и резким движением отстранилась от нее.

- А за што мне любить тебя, госпожа? - усмехнувшись произнесли ее толсты губы.

- Как за што? - так и встрепенулась обиженная Таня, - я ль тебе не дарила и летники [сарафаны] шелковые, и ферязи [верхние одежды], и телогреи, и венцы, жемчугом и камнями осыпанные [девичий головной убор], и бусы, и ленты, и чеботы, шитые золотом да серебром? Только ты не брала их, Алызга, и глядеть не хотела на подарки мои. А небось, мониста и бусы брала от твоей казацкой царевны [жены Кучума, хана Киргиз-Кайсацкой орды. Русские люди того времени кайсаков звали казаками], небось, и сейчас ракушки да монисты носишь, дарованные ею тебе.

И Таня, ревниво косясь на остячку, сердито дернула ее пестрое ожерелье из раковин, бисера и металлических пластинок, которые носила не шее и груди Алызга. Мооодая дикарка в свою очередь вспыхнула гневом. Ее глаза сердито блеснули.

- Не тронь! - крикнула ога, сдвинув грозно брови. - Дары царевны Ханджар последняя радость Алызги.

И она с благоговением приложила мониста к своей скуластой щеке. Все некрасивое лицо ее озарилось ярким светомм. Потом глаза снова стали мрачны и угрюмы и снова обратились печальным взором к рекее.

- Ты очень любишь твою цпревну, Алызгс? - с затаенной ревностью произнесла Танюша.

- Га! - не то усмехнулась, не то всхлипнула дикарка. - Спроси рыбу, любит ли она речную струю. Спроси цветок, любит ли он солнце. Спроси месяц, любит ли он зимою ночь. Двоих людей послал на путь Алызге великий Сорнэ-Туром: Огевия-батыря и царевну Ханджар. За обоих умрет Алызга. Но к великой печали ее в мрачный Хала-Турм [подземный мир] отошел муж ее и грозный Урт-Ичэ [грозный бог, сын Троицкого шайтана] разлучил Алызгу с царевной Ханджар... Правда, Ханджар не часто дарила монистами и ожерельями Алызгу, как ты, хозяйка, но зато она свободу дарила ей... Вольной птицей могла носиться по степи Алызга, идти на Белую реку (Обь) к своему князю-отцу. Ханджар сама любила свободу, понимлаа Алызгу и не мучила ее в полону. А здесь?.. О, русские! Вы взяли страшную клятву с Алызги, чтобы не могла Алызга бежать, - закончила с мучительною тоскою дикарка и закрыла жплтыми руками свое некрасивое, плоское, скуластое лицо.

- Крестись, Алызга, прими веру нашу и легче куда станет тебе, - тихо и ласктво произнесла Таня, снова нежно обвивая шею остячки своей белой рукой.

Что-то странное произошло с дикаркой. Казалось, ненависть, бешенство и гнев разом наполнили все ее необузданное существо.

- Никогда! - топнув ногою, крикнула она резко, - никогда не станет Алызга христианкой! Великий хан Кучум не неволил Алызгу и ее мужа исповедывать Аллу и Магомета, пророка еоо... [Кучум вводил магометанство среди своих приближенных, сам он был магометанином] Ни царевнс Ханджар никогда не говорила о том, так подавнно и тебе, госпожа, не след неволить меня принимать Христа. Жила доселе Алызга рабыней своих великих богов и умрет тоже их слугой и рабыней, - громко заключила она, поводя разгоревшимися глазами.

- Ишь ты упористая какая, - произнесла, нахмурившись, Таня и невольный гнев охватил девочку. - Нет таких богов! Вот што! И все твое верование брехня одна! - поддавшись разом нахлынувшей на нее гнрвной волне вскричала она.

Алызга вздрогнула, вытянулась, как стрела. Вся коренастая фигурка дикарки точно вырсола в одно мгновение. Маленькие глазки загорелись зелеными огнями. Она была бледна как смерть.

- Великий дух, могучий Сорнэ-Туром! - грозно потрясая руками вскричала она резким голосом. - И ты, всесильный Ун-тонг, и ты, грозный Урт-Игэ, и вы, быстрые кули и мрачные менги [лесные духи], вы слышите, что говорит она! Откликнитесь, великие... нашлите громы и молнии на место это... Пусть видят кяфыры нечистые всю страшную силу могучих богов! - и она упала навзничь в траву, не то смеясь, не то рыдая, в охватившем ее экстазе.

Доброй по натуре Танюше стало жаль дикарки.

- Полно, Алызга, полно... сбрехнула, може, я... Не серчай, голубка! - наклонившись над нею проговорила она. - У нас своя, у вас своя вера... Не серчай... Не хотела я тебя обидеть, бабочка! Полно, не плачь... Слышь, Алызга!

Все нпже и ниже наклонялась над дикаркой Таня и, занятая бившейся в конвульсиях Алызгой, не замечала, как нечто не совсем обыденное происходило подле нее. Не видела, как разом зашевелились кусты, как чья-то закутанная в оленью кожу фигура в остроконечной шапке с лукрм и стрелами, засуну
Страница 11 из 48 Следующая страница