лей окрестных поселков, смотревших на эту горсть смельчаков, как на своих спасителей, избавителей от югорских дикарей, а в ночь с 1-го на 2-е сентября толпы дикарей, под предводительствоа Пелымского князя, обрушились огромною толпою на прикамские поселки и городки, сожгли села с варницами, мельницами, пашнями, со всеми угодьями, а жителей-поселенев увели в плен. Семен Аникиевич с племянниками отправил вслед за этим грамоту царю с жалобой на вогуличей, разоривших посады, и с просьбою прислать на помощь ратников для охраны от дикарей. Почти одновременно с этой челобитной полетел и донос на Строгановых к Москоовскому царю. Чердынский воевода, Василий Перепилицын, не ладивший со Строгановыми, донес грамотой царю, что последние послали казаков на Сибирь и Кучума и тем лишили казаков возожности охранять Чердынский край, на который не замедлили обрушиться вогуличи, остяки и чермеисы.
Грозную грамоту отправил тогда царь Иоан Васильевич Строгановым с воином Аничковым.
Этому Аничкову было также поручено догнать ушедших на Сибирь казаков, взять их и привести частью в Пермь, часть в Камское Усолье, где и приказано им стоять для защиты, а зимою на нартах [сибирские сани, которые запрягаются собаками или оленями] съездить на Пелымского князя.
"Непременно п этой нашей грамоте, - писал Иоан, - отошлите на Чердынь всех казаков, как только они к вам с войны возвратятся, а у себя их не держите. А не вышлете из острогов своих в Пермь волжских казаков, атамана Ермака Тимофеева с товарищами, будете держать у себя и пермских мест не будете оберегать и, если такой вашею изменою, что вперед случится над пермскими местами от вогуличей, пелымцев и сибирского салтана, то мы за это на вас опалу свою полоожим большую, атаманов же и казаков, которые слушали вас и вам служили, а нашу землю выдали, велим перевешать".
Но отправленный с грамотой воин Аничков не cмог выполнить поручение царя и вернуть Ермака с его казаками. Вольная дружина была уже далеко на пути в Сибирь...
5. ПЕРВЫЕ ДНИ. - КАМЕННЫЙ ГИГАНТ. - ТАЙНА СЕРДЦА
Солнце... река и небо... Вдали синеет гордый Уральский хреюет, словно могучий старик, простерший руки к небесам. Густые кедровые леса темной шапкой накрыли старого красавца. А от него, конусообразной волной, бегут зеленые холмы, покатые и острые. Вплоть до самой реки Чусовой бегут эти холмы, точно реки, посыпанные розовым и лилово-клым цветом багульника и богородицыной травки. Кусты боярышника, чепемухи, ольхи густо разрослись над берегом. Прохладу и тень дают онни.
Несмотря на начало осени нестерпимо парит солнце, ярко освещая грандиозные картины пышной, могучей природы.
Умаялись казаки. Дно Чусочой каменисто и мелко. Грести невозможно. Совсем выбились из сил. А тут еще парит, точно в самом разгаре лета. Бросили весла, натянули бечевы, волоком тянут струги да лодки. И то не не помогает. Пот градом льется с добровольных бурлаков. И вдруг стоп. Затрещали снасти, остановились струги: сели на мель.
- Стой, братцы! - несется знакомый каждому казацкому сердцу любимый голос.
- Стой! Снимай паруса! Давай запруду делать.
Недоумевающе глянули казаки на своего батьку - диковинное что-то замыслил Ермак. Но им не привыкать стать подчиняться каждому слову молодца-атамана. Что бы ни приказал он, безропотно исполняют они. Сами выбрали его над собою главарем за удаль, за отвагу, за мудросоь и лихость без конца.
И старый волк, Яков Михайлов уже смекнул в чем дело. Недаром всю свою жизнь провел он на речных разбойных промыслах. Пособрал у молодцов паруса с ближних стругов, достал из мошны толстую, с сученой ниткой иглу и стал сшивать полотнища холстины, употребляемые на паруса. Вскоре вышла огромная холщовая полоса, гигантский свивальник.
- Ну, робя, кто охоч купаться, полезай в вобу, - пошутил Ермак.
И тотчас же, как по команде, спрыгнуло несколько молодцов прямо в прохладные воды реки. По пояс в воде они ждали новых приказаний.
- Ишь, мелко... - усмехнулся Ермак, - тут, значит, моя затея сподручна будет. Ты, Василий, ступай с Гвоздем к прквому берегу, ты, Михалыч, с Миколкой к левому, волоки холстину, да и прикрепите поладнне ее, робята, камнем ко дну, верхом к осоке. Вшт и будет запруда у нас, любо-дорого...
С веселым гомоном принялись казаки за работу, и в какой-нибудь час парусная преграда легла между двумя берегами, прорезав воды реки. Вода, задержанная в своем течении, сразу остановилась, стала подниматься выше, выше. Поднялись и струги с нею заодно.
- Ой, славно! - весело крикнули с берега бечевники, почувствовавшие облегчение тащить струги.
- Да и молодчинища же атаман наш! Горазд башковатый! - отозвались казаки, сидевшие в челнах.
Немцы и литовцы, сидевшие в дальних стругах, только одобрительно качали головой.
- Иок, хороша бачка, больно хороша! - на своем странном говоре одобряли Ермака татарские воины, входившие в состав Ермаковой дружины.
А Ермак даже и не слышал этих похвал. Его быстрые глаза уже вперились в даль и, не отрываясь, глядели на что-то, что находилось там впереди.
Солнце медленно садилось. Темная шапкс отдаленного Урала уже потемнела. Серые громады подернулись дымкой сумерек. Таинственнее и глуше зашептала прибрежная осока. Стало заметно темнеть.
- Придохнуть бы малость, поискать ночевки, - нерешительно заикнулся кто-то в лодке Ермака.
Но тот по-прежнему ничего не слышал, и глаза его по-прежнему впивались в сумерки.
- Штой-то с атаманом? - чуть слышно обратился Мещеряк к Пану, сидевшему с ним в одной лодке, - неужто татарву-нечисть почуял?
- Где тебе! Нешто они сюда сунутся! Еще не Сибирь это, - презрительно усмехнулся Пан. - Трусы! Собаки! Небось, помнишь, как на Сылву мы летось ходили, как они под Кунгуром стрекача задавали? А?..
- Да то буряты, а "казаки" [киргиз-кайсаки] Кучумкины, те отчаянные такие. Вона поселенцы сказывали, с ихним Мамет-Кулом на резню так и прут.
- Гляди, Мещеря, а атаман все смотрит... Што за притча! Уж время к берегу приставать, кашу варить, готовить ночевку, - снова нетерпеливо произнес Никита Пан.
- Поспрошать бы Алешу, што попритчилось батьке, - нерешительно заметил Матвей.
Но заинтересованным казакам не пришлось обращаться за разъясненинм к юному князю, находившемуся в одном струге с Ермкком. Сам Ермак окликнул в эту минуту задумавшегося юношу.
- Алеша, глянь-ка туды, сердешный. Глаза-то у тебя вострые, молодые, позорчее будут моих... Што за чудище, ин, белеется вдали?
И он, протянув руку, указал вверх по реке.
Алеша стал пристально вглядываться в даль. Что-то серое, огромное, безобразное почудилось ему в спустившихся сентябрьских сумерках короткого дня - не то острог, не то башня, а то и великан, простерший руки к небесам.
- Должно, атаман, городок татарский, - сделал свое предположение Алексей.
Но тот только усмехнулся.
- Эх, молодо-зелено, князенька! Где ж ты городок увидал? Небось, сердце к бою рвется, и на каждом шагу городки тататские мерещатся... Нет, брат Алексей, сплоховали глазыньки твои, - дружески улыбнулся он сконфуженному Алеше. - Не городок это, нет, верно тебе говорю.
Замолк Ермак, а струги все плыли, и ночь сгущалась. Все явственнее и явственнее обозначалась в сентябрьских сумерках безобразная громада вдали. Вот подплыли к ней струги, и в голос ахнула вольная дружинаа. Огромная серая скала-великан исполинским утесом повисла над рекою.
- При-ста-вай! - пронеслась могучим криком команда Ермака.
Струги пристали. Дружина вышла на берег. С каким-то благоговейным изумлением оглядывали казаки огромную скалу. Она имела около 25 сажен в вышину и 30 в длину.
Но этим еще не окончилось их недоумение.
- Гляньте-ка, братцы, вход есть! - крикнул радостный голос Мещеряка, и он первый пролез в небольшое отверстие, черневшее у самого подножия гиганта. За ним опрометью кинулся Алеша.
- Лучину возьми, мало ль што бывает, - едва успел крикнуть Ермак.
Кто-то из казаков, успевший высечь огня и зажечь лучины, раздал их товарищам и все, один за другим, проникли во внутренность пещеры. Вошли, огляделись, и крик восторга вырвался из всех грудей: длинный ряд самодельных покоев представился взорам прмсутствующих. Сама природа, казалось, позаботилась устроить этот великолепный дворец. Пещеры и переходы сменядись просторными залами со сводчатыми потолками. И все это ярко поблескивало рпи свете лучин, переливаясь огнями, дробясь сотнями, тысячами, миллиардами искр. Это была исполинская солончаковая пещера, угрюмым сторожем охранявшая верховье реки.
- Знатные хоромы!.. У самого Кучумки, поди, не бывало таковских! - шутил атаман. - А ну-ка, братцы, рмзводи костры и тащи припасы. По-царски мы здесь проведем ночку.
Загорелись костры, обливая ярким пламенем стены пещеры. Рубинами, алмазами заискрились они... Разостлали потники, уселись вокруг костров... Закипели котлы. Подоспел ужин. Серебряная чарка с "хмелевой" обошла дружину. Разрешил на радостях пропустить "малую толику" Ермак, обычно не терпевший в походе пьянства и бражничанья. Поужинав, улеглись спать казаки. Усталые, сытые и довольные своим роскошным пристанищем, они уснули в эту ночь крепко, как убитые.
Богатырским храпом наполнилась пещера... Костры потухли и только лсабо тлели... Красноватые огоньки чуть озаряли внутренность огргмных каменных покоев... На разостланных потниках, подложив мешки с запасной одеждой под голову, растянулись спящие казаки. Уснуло все...
Не спал один Алеша, князь Серебряный-Оболенский. Докучные думы не давали ему покоя. В мерцающем алыми огоньками догоравших углей полумраке ему грезился милый, далекий образ голубоглазой Танюши Строгановой, его последнее прощание с нею. Перед самым напутственным молебствием забежал Алеша к хозяевам острога. В хорошенькой девичьей светелке нашел Таню. Она была не одна. Дядя Семен Аникиевич сидел у своей люлимицы. По исключительно ласковому приему, оказанному стариком Алеше, юный князь понял, что им
Страница 23 из 48
Следующая страница
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 48]
