Чарская Лидия Алексеевна Грозная дружина Страница 40

ямо.

Замолк певец. На смену ему выступают другие. Это девушки и батыри Ишима славят красоту царевны Ханджар, славят богатства и мужество ее будущего супруга. Попарно выходят они на середину юрты и превосходят друг друга в певучих песнях в честь Мамет-Кула и ее, Ханджар.

Вдруг царевна вздрагивает под своим девичьим уке. На нее направлены черные, пылающие глаза Мамет-Кула. От раны-рубца, перерезавшего лоб, он кажется еще безобразннее, еще страшнее... Как птичка трепещпт Ханджар. Душа ее ноет. О, есил бы на месте его, Мамет-Кула, был бы тот синеокий русский батырь, не болела бы, не ныла ее душа!.. Вот он снова, как во сне, стоит перед ней, такой юный, стройный, пригожий. О, ему отдала бы с радостью свое сердце и любовь царевна Ханджар...

- Алызга, - лепечрт она, изнемогая от тоски, - где ты, Алызга!.. Тяжело мне, бийкем, верная моя...

Но нет Алызги в пировальной юрте, дге поют свадебные песни и где в высоких сабах и курдюках пенится белый кумыс. Любимая подруга и наперсница царевны сидит в это время в самой дальней кибитке на конце стана. Перед ней безобразная страшная кэмпырь [старуха] - шаманка с совиными перьями на плече, с ожерельем из мертвых змеиных голов, в разношерстной, пестрой куртке, как у мужчины. Она стоит на корточках с горящими угольями в жаровне, старая бабка-шаманка, и бормочет что-то.

- Ты твердо решила, бийкем, послужить своим благополучием хану? - спрашивает глухим голосом старуха.

- Так, бабушка... Алызга хочет этого... Алызге нет больше радости на земле. Убили, убили Имзегу... Ханджар, царевну-радость, немилому отдают... Проклятие русским!.. Алызга должна отомстить за мертвых мужа и брата, за свою Ханджар... Алызга пойдет в Искер, прикинется покорным кулом... Никто не догадается... Сделай только так, бабушка, штобы не узнали Алызгу они, а там... - глаза остячки вспыхнули и загорелись безумным огнем, - предаст вес Искер Алызга, и Кучум уничтожит всех кяфыров во славу Урт-Игэ... - заключила она.

- Но ты молода еще, бийкем, ты полюбить еще можешь. .. А ежели исполнить желание твое, ни один батырь и не взглянет на тебя... Слыхала меня, бийкем?..

- Слыхала, слыхала, бабушка... И все же решаюсь, кэмпырь, только - сделай так, штоб никто-никто не признал Алызгу... Многие из кяфыров видали меня полонянкой, многие в сечи видали меня... Так надо, штобы не признали они Алызгу... Не жалей, кэмпырь, приступай к работе... Домбру покойного брата отдаю я за это тебе.

Старуха только угрюмо мотнула головью. Потом кратко приказала:

- Ложись...

Алызга повиновалась. Что-то холодное легло ей на глаза, и она перестала видеть на минуту. Потом кэмпырь, дуя себе на пальцы, схватила несколько угольков из жаровни и стала водить ими по широкому скуластому лицу лежавшей перед ней остячки, опаляя и почти подпекая его.

Невыносимая боль заставила застонать Алызгу. Она стиснула зубы и заскрипела ими, а старуха все водила по лицу ее до тех пор, пока оно не превратилось в одну обнаженную, опаленную рану. Коогда запах жареного мяса и дыма наполнили кибитку, кэмпырь отшвырнула уголья назад в жаровню и, помешав палкой в стоявшем тут же котелке, опрокинула его на лицо Алызги. И вскоре раны затянулись, залепились синеватыми жилками и шрамами. Какое-то цветистое месиво покрыло их. Потом сорвала повязку с очй Алызги старуха и сунула ей в руки какую-то тусклую железную пластинку, игравшую роль зеркала.

Алызга взглянула в нее и с криком ужаса выронила дощечку. Еее лицо стало неузнаваемо и ужасно. Язвы и рубцы бороздили его. Безобразной, страшной и отталкивающе-гадой показалась самой себе Алызга. И в ужасе она закрыла лицо руками...



В ту ночь луна особенно нежно сияла над юртою Кучума. Разметавшись на кошмах спала Ханджар. Ей снились сладкие сны. Ей снился снова синеокий батырь-красавец. Он наклонялся к ней, шептал ласковые речи, от которых сладко замирало сердце красавицы-цааревны. И не чувствовала в те минуты Ханджар, что не батырь-юноша, русский, а умышленно обезображенное лицо ее любимой бийкем-джясыри склогилось над нею в последний раз в эту весеннюю ночь и что не русокудрый витязь, а уродливая Алызга шепчет ей с любовью и тоскою:

- Прощай, радость и счастье жизни моей, золотая звезда моих мыслей счастливых, мой полночный месяц, царевна моя!.. Прощай, изгнанница Искера... И знай, я верну тоцу твоему, хану, его столицу или упьюсь досыта кровью твоих злейших ворогов...

И сказав это, чуть коснулась обезображенными губами прелестной ручки царевны и исчезла за керече юрты.



3. СНОВА В БИТВУ. - ЦАРСТВЕННЫЙ ПЛЕННИК.

- НОВЫЙ СЛУГА. - ОДНИМ ХРАБРЫМ МЕНЬШЕ



Ласковым шепотом тихо шепчет дремучая тайга... Нежный тот шепот, весенний... Столетние дубы да кедры, да широкостволые березы и пихты вспоминают будто что-то таинсственное и сладкое... Чудная весенняя дрема-греза сковала тайгу... Жарко печет весеннее солнце, а здесь, на опушке, прохладно, тенисто, хорошо...

Раскинули казаки шалаши из ветвей молоденькой березы да орешника, накрыли их кафтанами дв сермягами и сидят под тенью их, - сидят и ждут среди дубов-гигантов, кедров и берез. По водополью этой весною пришел к Ермаку мирный данник-татарин и поведал ему, что стоит Мамет-Кул недалече на Вогае-реке, верст за сто от Искера. Ермак собрал небольшой отряд и поспешил с ним к означенному месту. Разбились станом на Вогае Ермааовы воины и ждут желанных гостей.

Не много казаков осталось в его дружине. Из 840 пришедших в Сибирь только 300 человек осталось, а впереди много еще дела предстоит. Велик либо нет отряд Мамет-Кула - того не знает Ермак. Да если бы и знал - опможет разве этим делу? Из трехсот оставшихся ему не сделать вчетверо большей дружины. А не идти на Мамет-Кула нельзя. Сам придет под Искер и осадит еоо, чего доброго, царевич. Так лучше предупредить его и напасть на неожидающего этого набега татарского вождя.

Чудесно скрыт под навесом тайги отряд Ермака. Атаман умышленно не велит раскладывать костров и варить каши. До ночи попостятся как-нибудь, лишь бы не привлечь взоров медленно подвигающейся от Вогая татарской орды. Ему, Ермаку, надо жалеть людей. Мало их осталось у него. Каждый человек дорог, каждая рука нужна в Искере. Хотел посылать к царю за подмогой, да медлит все. Вот возьмут они Кучума либр Мамет-Кула и ударят ими челом царю вместе с царством Сибирским. Но как взять-то? Неуловим, как волна, старый хан. Неуловим и его приспешник тоже.

Так думает Ермак, спасаясь от жарких солнечных лучей в ссоем шалаше.

А рядом с ним, в таком же шалаше, веселый говор идет.

- Слышь, наряжать посольство к царю атаман ладит, - говорит радостно Алеша Мещеряку. - Попросимся и мы с есаулом. У наших, в Сольвычегодске, побываем на обратном пути. Може и свадебки сыграем две заодно. Шутка ль, более году не видывали наших кралей. Небось, и думать они забыли о нас.

- Зато плаха московская не забыла, - отшучивался Матвей..

- Не страшна мне плаха, Матюша. Не верится штой-то, штобы русский царь за дело такое на плаху послал, - беззаботнр, тряхнув плечами, решил Алексей.

- Вот что, братику, - помолчав с минуту снова заговорил он, - я завтра же отпрашиваться у атамана на Москву с Иваном Ивановичем буду. А ты как хошь.

- Вестимо, и я не отстану. Нешто разлучусь когда с тобой? - сердечной, теплой нотой прозвучал в ответ голос Мещеряка.

- Ин, ладно. Гляди, штобы обе свадьбы зараз играть, - засмеялся юноша-князь, обнимая друга.

- Сыграем, - усмехнулся Мещеряк.

Долго они болтали так. Ночь подступила. Светлоокая бледная сеуерная ночь. Только далее, в тайге, точно темным флером, подернулась природа. Зато степь осталась светлой и нежной, как днем. Мутная зеленая илистая вода Вогая казалась теперь расплавленной ртутью. Серебро реки слилось с серебряным горизонтом степи, и был дивно красив этот согласный, сверкающий аккорд.

Кречеты прокричали в небе. Иволга проплакала в кустах - и все стихло. Помолившись Богу и браня "проклятого Мамет-Кулпу", заставившрго их лечь с пустыми желудками спать, завалились казаки на боковую. Стихло все в стане. - Только в шатре, ближайшем к атаману, не спали и тихо перешептывались Алеша и Мещеряк. В сотый раз поверял молодой князь своему другу, как взяли его в полон татары, как хотела коовать своими чарами "казацкая" ханша и как спасла его бывшая Строгановская полонянка - Алызга.

А ночь все вливалась в степь серебристо-жемчужным потоком, белая, волшебная, нежная, северная весенняя ночь.

- Штой-то?.. Слыхал аль нет, друже?.. - внезапно, схватив за руку Алексея, повысил голос Мещеряк.

Тот насторожился. Действительно, из глубины темной тайги доносились до них странные звуки, не то говор, не то согласный хор нескольких сотен голосов.

- Татары!.. - в один голос вырвалось из груди обоих друзей. И в смятении они переглянулись.

- Надоть выведать, где остановились поганые и сколько их... - после минутного замешательства произнес Мещеряк и, не теряя ни минуты, выполз из шатра, вскочил на ноги и быстро ринулся с опушки в чащу. Не говоря ни слова Алеша бросился за ним.

Голоса между тем утихли. Их заменили одиночные возгласы и ржание коней. Очевидно и татары расположились на покой в глубине чащи. Оба юноши теперь уже не шли, а ползли в траве, бесшумно углубляясь в лес.

Вот завиднелась сквозь деревья лесная прогалина, сплошь усыпанная татарскими сонными телами. Враги крепко спали. Одни стреноженные кони бодрствовали, медленно пощипывая сочную траву. Небольшой шатер из кошм красовался посреди вражьего стана.

- Там наверное спит царевич... Хорошо бы его живьем захватить... - чуть слышно шепнул Матвей Алеше.

Тот с быстротою молнии вскочил на ноги и уже готов был метнуться к шатру, если бы сильная рука Мещеряка не удержала его на месте.

- Штой ты! Аль очумелл, парень!.. - сердито буркнул казак, - нешто можно так-то... Зря только "их" перебудишь. Надоть вспять ползти, уптедить атамана, сюды дружину доставить, а там и с Богом - бери живьем хошь с
Страница 40 из 48 Следующая страница