Чарская Лидия Алексеевна Грозная дружина Страница 43

девичья беседа.

- Тошно мне, Агашенька, ой тошно... - чуть слышно жаловалась своей подруге Татьяна Григорьевна, еще более возмжуавшая и похорошевшая за последние два года. - Не шлет Алешенька весточки и не пишет... Ин, вчерась прискакал от государя гонец к дяде и сказывал, что к нему едет из Москвы с грамоткой от царя отряд с посольством и что средь посольства князеньку Алешу Серебряного-Оболенского присмотрел... Да нешто так деется на белом сыету, Агаша?.. Жених не спешит с радостями к невесте своей, а пшлзет вместях со всеми.. Нешто ладно это?

И голос Строгановой зазвенел скрытыми слезами.

- Постой, бояррышня, постой, - обнимая и целуя Таню, утешала Агаша, - дай срок. Вихрем присчится твой ясный сокол. Верно нет у них завода такого, чтобы бросить посольство на полпути да к невесте кинуться. Небось, не простой он человек, не казак станичный, а самого князя Сибирского ближнее лицо, вроде как бы начальство. Так не по чину ему, нет времени сюды скакать, - не без важности заключила быстроглазая Агаша, пробуя улыбнуться.

Да не вышла улыбка у девушки - кошки на сердце у нее скребли. Как и у молоденькой хозяйки неспокойно было на душе быстроглазой хохотушки Агаши. Да едва ль не тошнее даже. Два года прошло с тех пор, как впервые встретился ей в больших Строгановских хоромах красивый юноша-казак. Заронили сразу черные очи Мещеряка искру в сердце девушки. Увидела она, что подолгу останавливается на ней смелый взор Матвея, что не простой это взор, а любящий да нежный. И сама полюбила Агаша. Полюбила первой, горячей девичьей любовью, чистой и светлой, как хрустальная вода родника. За эти два года многим женихам отказала любимая пощружка Танюши Строгановой. Вокруг нее да молодой хозяйки постепенно пустел круг девушек; повыходили замуж и Машенька, и мечтательная Домаша, и многие другие. Только они с Татьяной Григорьевной остались ждать своих суженых. И прождут, гляди, зря, даром загубят молодость. Останутся в вековушах жизнь коротать... И думать забыли о них их молодцы. Небось, заполонили им сердца кайсацкие красавицы. Недаром Алызга сказывала, что Кучумки дочка што Божий день хороша. Може очаровала и князя Алексея, да и Матюшу заодно. А може и врала Алызга. И где она теперь?

И мечутся, и рвутся быстрые мысли в голове Агаши. То злость беспричинная в сердце закипает, то больная, печальная скорбь холодом дышит на молодую девичью душу.

И нужно ж было вчера прискакать из Москвыы гонцу, который и поведал им о встрече царского посольства, о великих милостях, посыпавшихся на грозную дружину, покорившую Сибирский юрт.

Всю ночь, как и молодая хозяйка, не спала Агаша, всю ночь, как и та, протомилась она. И сейчас грустные думы не дают покоя девушке. Так она углубилась в эти думы свои, что и не видит, как вся в зрение обратилась ее молодая хозяйка.

А Танюша так и прильнула к окну.

- Господи, да што ж это!..

При скудном свете зимнего утра чуть темнеет что-то в степи. Словно движется что-то огромное, словно катится прямо к Строгановским поселкам. Вот все ближе... ближе...

Батюшки!.. Да отряд это!..

- Никак наши идут с ратью московскою?.. - не своим голосом крикнкла девушка и вместе с разом ожившей Агашей так и впилась взорами в приближающуюся толпу людей.

Не обмануло зрение Танюшу. И впрямь московский отряд приближался берегом Чусовой. Впереди него двое бояр-воевод едут. Поверх терлика-кольчуги из серебряных колец, стальные наплечники, тесаки в ножнах. На головах ерихонки, в руках шестоперы. За ними несут стяги. А там, дальше, подле седоусого есаула, в меховом кафтане, идет кто-то, прекрасный, юный, с поросшим молодою бородкою и усами лицом. Его взор поднят на окно девичьей светлицы.

- Алеша!.. - не своим голосом крикнула Таня и метнулась, не помня себя, вниз из светелки, в дядины горницы, чуть живая от радости, волной захватившей ее.

Ничего не видит и не слышит девушка. А между тем старая нянька успела накинуть ей на плечи нарядную меховую ферязь, подбитую соболями, с аграмантами, золотыми и драгоценными запонами по борту. Высокий девичий столбунец из соболя набросила на голову и сунула в руки поднос с кубком, в котором, играя, искрилось дорогое фряжское вино.

В каком-то радостном полусне выбежала из дома Таня на высокий рундук, где дядя и братья, родной и двоюродный, ждали уже приближения царских послов.

Спешилчя князь Семен Болховской при помощи ближайших стрельцов и, отпив из кубка, поцеловался трижды с молоденькой хозяйкой, поднесшей ему, по обычаю, вино. А та уже метнулась вперед к высокому, статному юноое, так и ринувшемуся ей навстречу. Чинно и степенно поздоровались на глазах у всех жених с невестой. Зато как крепко обнялись онни, оставшись наедине в теплой и уютной Таниной светелке!

- Пошто весточки не давал по себе?.. Аль разлюбил?.. Аль забыл меня, светик Алеша?.. - быстро и взволнлванно срывалось с уст молоденькой Строгановой.

- Тебя-то забыть?.. Тебя, радость мою!.. - окидывая невесту любящим взором, вскричал тот. - Днем и ночлю ты мерещиоась мне, наяву и во сне, Татьяна Григорьевна... Ни на миг единый не забыл я тебя... А вестей не слал до тех пор, покуда не знал судьбы своей... Не казаком опальным, бездомным, а слугою великой Руси святоф хотел я, как и все прочие явиться сюда с тем, чтобы вольно и радостно отвести тебя дорогой женушкой в завоеванный нами сибирский град...

И он горячо обнял любимую девушку. Таня нежно и ласково прильнула к жениху.

Но не одни они были безумно счастливы в этот памятный день. Другая молодая пара едва ли была менее их радостна и счастлива: Мещеряк с Агашей столковались в этот день.

Весело и пышно отпразднованы были две свадьбы разом в роскошных, просторных Строгановских хоромах. Сам воевода, царский боярин, князь Болховской, благословил вместе с Семеном Аникиевичем молодые пары. Много меду и браги, и искристого фряжского вина было попито в честь молодых...

А как прошли трескучие морозы, и повеяла чуть заметным теплом суровая сибирская зима, Кольцо с товарищами и Болховской с отрядом двинулись дальше в завоеванный Искер, в глубь царства Сибирского.

Двинулись за ними и молодые жены Алексея и Мещеряка.

В теплых, коврами и мехами обитых кибитках отпустил Семен Аникиевич племянницу в далекий, неведомый, покоренный юрт, взяв слово сА лексея вернуться в Сольвычегодск навсегда, лишь только пленят Кучума и закрепят за собою Сибигь.

Грустил старый дядя, грустили и оба его племянника, отпуская в чуждый, далекий юрт их красное солнышко, любимицу Танюшу.

Но сама Танюша так была бодра и радостна подле молодого мужа, так весело щебетала про свое скорое возвращение, что вскоре утешились ее родные и с легким сердцем попрощались с ней.



6. В ПЕЧАЛЬНОЙ СТОЛИЦЕ. - ЦИНГА И ГОЛОД. - АДСКИЙ ЗАМЫСЕЛ



Царские милости, государево спасибо привезли из Москвы с собою князь Болховской и Глухов в новую Сибирь. Привезли и пятьсот свежих стрельцов Ермаку на помощь.

Но ни бояре, ни Строгановы-купцы не подумали о том, чем кормиться-то будут эти стрельцы в Сибири. Не знали они, что не уродился хлеб в послнднее лето, что татары намеренно мешали своими набегами хлебопашеству и что исключительно сурова была последняя зима в Сибири.

Казаки, не ведая, что царская помощь придет зимою, запаслись только хлебом для себя. Вскоре выли последние припасы. Морозы, метели, пурги мелали им выходить на рыбную ловлю и охоту. К тому же в окрестностях Искера бродили полчища татар и удаление из Искера с целью набить дичи или наловить рыбы было далеко небезопасно.

От недостатка свежих припасов появилась цинга, обычная болезнь, постигающая всех новых пришелоцев, непривычных к сырому и холодному климату.

Болезнь и голод, как два лютые врага, своими цепкии, мучительными объятиями сжали обитателей завоеванной Сибири. Люди упирали ежедневно. Умер в числе прочих и князь Семен Болховской, главный воевода, присланный царем Иоаном.

Горе и уныние стали несменными гостями сибирской столицы. С распухшими, желтыми, измученными лицами бродили и казаки, и стрельцы. Тусклыми, безжизненными глазами глядели они на белую снежную степь, расстилавшуюся однообразной полосоюв округ Сибири. Приди сейчас под ворота их города Кучум - и больные, измученные, слабые они вряд ли смогли бы отразить его нападение.

Но сам Бог, очевидно хранил дружину. Кучум, напуганный морозами и пургами, а может быть и пришедшим новым стрелецким отрядом из Москвы, был далек покамест от мысли брать Искер силой.

Иные планы задумал лукавый сибирский хан. Он решил, что пока живы Ермак и Кольцо, не вернуть ему Искера. И вот все мысли, вск мечты старика направлялись к одной цели, к одному решению - погубить того и другого. И тогда, - так рассуждал Кучум, - лишенное вождей, энергии и сил, казаки не сумеют орстоять Искера, и он будет снова его.



Протянулась, прошла мучительная, суровая зима с ее голодом, цингою и холодами. С первым весенним теплом окрепли, ожили люди. Не много их осталось. Большая часть дружины и прибывших стрельцов полегла в стеепи под снежными сугробами, закиданная мерзлой, студеной землей... Теперь, когда выплыло весеннее солнышко, пригревая степь, на их зазеленевших могилах зацвели белые ландыши и фиалки... Ожила природа, вскрылись скованные зимними путами воды Иртыша, и новая весна мирно и ласково усмехнулась ободряющей улыбкой.

Апрель наступил радостный, благовонный.

В простлрной, заново отделанной избе, в уютной, теплой горнице, на чисто вымытой лавке сидела молодая княгиня Серебряная-Оболенская со своей неизменной Агашей.

Обе женщины тихо разооваривали между собою. На их бледных, но все же юных и пригожих лицах виднелось утомление. Пережитая страшная зима, в продолжение которой они, не покладая рук, ухаживали за больными и умирающими, дала себя знать и им. Пережитые мучительные дни отозвались и на их здоровье. Но с тихим пробуждением весны новая радость наполнила сердца обеих женщин.

- Авось, полегчает теперь... И хлебушка р
Страница 43 из 48 Следующая страница