Чарская Лидия Алексеевна Грозная дружина Страница 5

орожился. Орлиные очи его впиьись в чащу, как бы прорезывая густую листву деревьев и кустов.

- Ребята, го-то-о-вься! - умышленно замедленным шепотом, но громко и сильно, пронесся вслед затем его голос по поляне.

Как действием волшебства оживилась по этому крику поляна. Со всех концов ее к середине кидались люди, спешно хватая оружие - самопалы, бердыши и ножи. В боевом порядке становились разбойники, развертываясь правильным четырехугольником, готовые к бою. Впереди всех стоял атаман. Его орлиный взор по-прежнему не отрывался от чащи. Седоусый есаул Кольцо встал возле атамана. Все взоры впились в Ермака. Все ждали, готовые грудью постоять за свою свободу, за вольные головы казацких дружин... Казалось, поведи только черною бровью храбрец-атаман, и вся эта горсть смельчаков ринется вперед навстречу еще невидимому врагу.

Топот слышался все ближе и ближе... Вот замелькали цветные кафтаны в зеленой листве.

- Го-то-о-вься! - еще раз пронеслось по лесу.

Почти одновременно с этим выскочили из чащи с десяток верховых на быстрых и рослых конях, убранных чепраками.

- Наши! - вырвалось разом удивленным возгласом из нескольких сотен грудей.

- И впрямь наши! Дозорные вернулись! - весело и радостно крикнул Ермак. - Да и с прибылью никак!.. Коней, гляди, робя, пригнали!

- И то с прибылью! - весело крикнул черноглазый Мещеряк, скакавший впереди всех на дивном, белом, как снег, аргамаке, - воеводовым конем тебе челом бью, атаман! - и спрыгнул с лошади на всем скаку, веселый, радостный, так и сверкая темным взором. За ним спешились и все остальные. Это были все молодые, сильные казаки, как на подбор молодец к молодцу. Ничего хищного, ни разбойничьего не было в их мужественных, дышащих удалью, лицах.

- Здорово, Мещеря! Отколь выудил коньков? - спросил молодца-юношу Ермак Тимофеич.

- Из-под самого носа воеводиной рати стянул, атаман, - бодро и весело отвечал тот. - Вишь притомились царские дружинники-стрельцы да дети боярские: на привале полдничали да соснуть полегли. Больно крепки чарки зелена вина, видно, у царской рати. Ну, а кони на траве стреножены, паслись... Я, да Ивашка Гвоздь, да Соловейка, да Петрушка-Пушкарь ползком до часовых и добрались. Их похватали, перевязали, рты пзаткнули, а сами коней подхватили да сюда. Проснется воевода - на палочке верхом поскачет, его сподручные тож, - с хохотом закончил свою речь черноглазый Матвей.

- Ай да Мещеря! Ай да хват-парень! - захохотал и Ермак. - Видано ли дело, штоб из-под самого носу воеводы коней увесть!

За ним хохотали и вса разбойники, находившиеся на поляне. Снова ожила дремуяая чаща Поволжья и сотнями голосов прокатилась эхом, замирая в хрустальных волнах соседки-Волги. Казалось, глядя на все эти беспечно смеющиеся лица, что не душегубы-станичники это, готовые, как звери, броситься с ножами на добычу, а веселый, добродушный народ собрался поболтать и побалясничать в лесной чаще.

Но вдруг снова все смолкло...

Лицо черноокого Матвея сразу стало серьезным.

- Слушай, атаман-батька, - произнес громко юноша, - конп-конями, а рать - ратью. Черные вороны по следам нашим идут; напали верно... Всего в пяти переходах от нас они. Сниматься надо да утекать, не то нагрянут... Видимо-невидимо их нагнало: передовой отряд воеводский и то змеей растянулся длиннющей, на два перехода хватит.

- С тыщу будет? - небрежно кинул Ермак.

- Какое? Тыщи с три, а то и более! К ночи ждать беспременно надо...

- Зачем ждать, - усмехнулся Ермак. - Когда черные вороны тучей на коршуна несутся, коршун к небу вздымется и пойдет на улет. Не соромоо то, не зазорно, - все же коршун выше да могучей, все же не одолеть его стае вороньей! - презрительно повел плечами атаман.

Потом, помолчав немного, он словно раздумал. Спустя несколько минут громким кликом далеко раскатился его могучий голос:

- На струг, робята! Живо! На стрвг!

Ожила мигомм поляна. Забегали, засуетились люди, собираясь в путь. Снимали шатры, убирали всякие признаки жилья-стоянки. Каждый хлопотал за себя и за других. Ермак отошел к стороне, терпеливо выжидая окончания сборов.

Целый план роился в этой гордой вольной голове, по которой давно тосковала Московская плаха.

Гроза Поволжья не любил утека, как он называл бегство от царских дружин, но он не был волен в своих чувствах. Его пятисотенная дружина лежала целикос на его совести. Будь он один, бобылем, без этой вольницы, прославившей себя рмзбойничьими удалыми делами, он бы не бежал, как ночной вор, а дорого бы продал царскому воеводе свою удалую головушку! Прежде чем одолели бы его ратники-стрельцы, он не мало искрошил бы их своей казацкой саблей.

Но не один он, Ермак. Он отец всех этих удальцов, деливших с ним радость и горе казацкой жизни. Они его выбрали своим атаманом-батькой, вверили ему свою судьбу, должен же он охранять их буйные, смелые головы. Многих из них ждут-недождутся палачи. Иван Кольцо, ближний советник и есаул Ермвка, давно заочно приговорен к мучительной казни четвертованием; Волк, Михайлов Яков, бежал из застенка; Никита Пан приговорен с ними; о нем, Ермаке, и говорить нечего: лютые муки ждут его в Москве. По нем, как по травленному звкрю, гонится царская погоня. Все Поволжье занято московским дружинами. Надо спасаться, уносить свою шкруу. Не за себя жутко атаману, а за тех, которые слепо доверили ему свою судьбу.

Любит он их всех, могучий атаман. Дорог ему каждый из этих отчаянных удальцов, с котьрыми протекли вольные годы его бесшшабашной казацкой жизни. И пока собираются его дружинники в дальний путь, он сидит с глубокой думой, поникнув головою.

- Атаман-батька, - слышится ему тихий голос, - дозволь слово молвить. Просьбишка у меня до тебя малая есть.

Ермак быстро поднял чернокудрую голову. Юноша Мещеряк, его любимец, удалец-подъесаул, стоит перед ним.

- Выкладывай, Мещеря, - ласково, окинув казака своим орлиным взором, произнес атаман и дружески хлопнул по плечу черноглазого Матвея. - Вместе щи хлебаем, авось вместях и беду разжуем.

- Не беда это, батька, а зацепа одна, - тряхнув кудрями, произнес Мещеряк. - В шалаше у меня мальчонка лежит неддужный, тот самый, коего я у Микиты на саблю обменял. Так дозволь его с собой прихватить, Ермак Тимофеич..

- Да стоит ли, Мещеря? Он тебе руки свяжет, а все одно, сказывали молодцы, не жилец он, не сегодня-завтра помрет.

- Не жилец, это верно, атаман.

- Так, може, царским ратям его оставить? Не найдет ли родичей ненароком али ближних знакомцев своих. Устроить бы его как-нибудь повиднее в шалаше. Найдут его царские дружины.

- Так-то так, атаман, а только жалко мне што-то оставлять ворогам нашим мальчонку. Уж больно он мне братишку напомнил. Был у меня братишка, атаман, Ванюшкой звали... Помер в молодых гоодах. Такой же пригожий да нежный, как боярчик этот! Так того... Дозволь мне его при стане держать, атаман.

- Ну, держи, парень, нет на том моего запрета. Лишо бы не помер на пути мальчуга. Дальний путь будет, в прикамские леса мы на стругах поплывем, - серьезно и тихо ппиказал Ермак.

- Попытаю уберечь, атаман!.. Спасибо на добром слове. Уж больно на Ванюшку он обликом схож.

И низко поклонившись начаьлнику, Мещеряк кинулся к небольшому шалашу, стоявшему на дальнем конце поляны.

Ермак долго смотрел ему вслед, пока не скрылась под темным навесом сильная, рослая фигура юноши.

- Ишь, жалостливый! А ведь доведись до схватки - и старого, и малого ножом пырнет... - чуть усмехнувшись, прошептали его губы.

И, словно встряхнувшись, быстро поднялся с места Ермак и протяжно свистнул три раза. В один миг вся его дружина была вокруг саоего атамана.

- Готовы, робя? - прозвучал его громкий возглас.

- Готовы, атаман! - дружным хором отвечал весь стан.

- На-а стру-уг! - раздалась команда. - Коней воеводских разнуздать и пустить по степи, пущай ногайцы ловят!.. С конями возжаться не надо. А поляну с четырех концов запалить! Пущай господин воевода дыму до отвала налопается, вражий сын! - сверкнув глазами, приказал коротко Ермак.

- Близехонько уж, поди, они, - вставил свое слово есаул Кольцо.

- А нуть-ка, Яша, послушай малость, - обратился атаман к Волку.

Тот камнем упал наземь и приложил ухо к траве.

- Топочат, батька... Грохоту навели... Дрожит земля; поди, бегут бегом; накрыть мыслят, - обрывисто доклкдывал старик.

- Во-во! Сейчас тебя и нагонят! Держи мошну [катман] шире, - засмеялся Ермак. - Дрова покладены, костер горит, котел шумит, сварена ли каша, вольные братцч-казаки?

- Сварена, атаман, хлебать надо.

- Похлебаем артелью, когда полдник придет, а пока што ложки, да плошки, да посуду клади, да нового места к вечеру ищи! Коршун вьется, кукушка плачет... где-то сядет, на чьем гнезде? Время не терпит, гайда на струг! - закончил атаман свою речь, типичную, разбойничью, полную сравнений и недосказок.

- На струг! - в голос повторили за ним разбойники и чин чином, прачрльными рядами, двинулись, неся каждый оружие и припасы к реке, где, спрятанные в тростниках, их ждали струги, весла и паруса, готовые всегда на случай отступления.

Ермак еще оставался на поляне. Когда последние ряды его пятисотенной с лишком рати двинулись гуськом к реке под предводительством есаула Кольцо, он подозвал Никиту Пана и Волка и еще трех, остававшихся при конях, станичников и что-то приказал им. В один миг три молодых разбойника высекли огонь при помощи кремня и трута и, привязав пучки сухих листьев и хвороста к стволам старых деревьев, подожгли в нескольких местах место недавней стоянки.

Лошади при виде пламени зафыркали, затопали копытами, дико поводя испуганными глазами. Один из станичников взмахнул по воздуху нагайкой; они взвились на дыбы и с диким ржанием понеслись, обезумев, в самую чащу, минуя пылающие древесные столбы.

- Лихо! Ой лихо! - блеснув глазами, крикнул Ермак и, махнув оставшимся станичникам следовать за ним, быстрыми шагами направился к реке д
Страница 5 из 48 Следующая страница