Чарская Лидия Алексеевна Грозная дружина Страница 6

огонять свою дружину.

За ним поспешили и остальные.

В ту же минуту открылась самодельная дверь шалаша, и на ее пороге появился Матвей Мещеряк с тяжелой ношей в руках, бережно завернутой полами кафтана.



5. НЕДУЖНЫЙ



Ночь... Тьма кромешная заволокла густые заросли Поволжских лесов. Мрак спустился по берегу. Но на реке светло. Серебряный месяц сияет во всю... Плавленым серебром в этом сиянип кжается Волга. Где-то далеко плачет в тростниках какая-то ночная птица. Глухо шуршит осока. В высоких камышах чувствуется жизнь. Они то низко склоняются к серебряной воде, то гордо выпрямляются, точно тянутся навстречу лунному сиянию. От месяца по реке идет дорожка. Она как будто манит, зовет к себе...

Низко еще раз наклонились камыши, и из чащи их выплывает струг. За ним второй, третий, четвертый... Целая флотилия стругов, целая вереница их. Вот миновали тенью покрытые места и въехали в серебряную дорожку. На носу передовой лодки, весь облитый прихотливым сиянием месяца, точно статуя, вылитая из серебра, стоит Ермак. Как зачарованный смотрит атаман на месяц, а мысли докучным роем носятся в его голове. Которые сутки почти вровень с ними, берегом только, идут царские дружины. Будь он со своими молодцами на берегу, то давно бы нагнали и похватали их государевы ратники. Да только ошиблись. Не так-то глупы они, чтоб попасться впросак. И невдомек воеводам царя Ивана, что скользят его, Ермака, ребята почти рядом с ними, скрытые только камышами да ночною тьмою.

"Эх, до Камы бы добраться, - спасены тогда! На Каму не пойдут царские дружины... Знают, што с Волги-матушки не уйдет он, Ермак. Эх, кабы Кама поскорее!" - взволнованно роется в мозгу атамана горячая мысль.

Тихо на лодках. Не слышно песен. Словно не живые люди гребут в ладьях. Все знают серьезность минуты. Знают заветную мысль атамана проскользнуть невидимо на Каму, избегнуть неравного боя, обмануть намерение царской погони.

Только в одном из стругов слышится тихий разговлр. Черноглазый юноша Мещеряк и седой Волк, Яков Михайлов, шепчутся, склонясь над кормой лодки, где на разостланном войлоке, покрытом пушистым ковром, - добычей последнего набега на алтайский караван, - лежит Алеша.

Уже около недели прошло с той роковой ночи, когда он был свидетелем гибели любимого дядьки, а мальчик все еще не приходит в себя. Жестокий недуг приковал его к месту. Память и сознание, казалось, навсегда отлетелм от этой юной красивой головы. Он то мечется, горячий как огонь, на своем ложе, с лихорадочно-горящими глазами и пылающим лицом, то, с неестественной дял больного силой, приподнимается на руках и полным ужаса и смертельного испуга взором уставится в одну точку. С его уст поминутно срываются дикие, бессвязные слова, то вдруг мучительный стон вырывается из груди. И тогда все красивое лицо мальчика искажается невыразимым страданием.

И так восьмые сутки мучается Алеша.

- Дедушка-Волк, - в непонятной тоске шепчет, склонившись над недужным князьком, Мещеряк, - много ты прожил на своем веку, много пережил, спаси ты мне парнишку... Заставь за себя Бога молить. Я же тебе услужу за это! Чего хочешь требуй, - все выполню... Слыхал, говорили ребята, што ты знахарствовал когда-то...

- Знахарствовал и то... За знахарство и на костер чуть было не угодил... Шибко не любит знахарей да ведунов Грозный государь-батюшка, - чуть-чуть усмехнулся старый разбойник. - А только уж не знаю, как тебе помочь... Не трясовица, не огневица, не прочая болезнь у твоего парнишки... Испугался, шибко зашелся он и упало в нем сердце и покедова не надышится оно - так-то маяться и будет... А надышится...

- Выживет отгда? - живо сорвалось с губ Матвея.

- Выживет, паря.

- А коли не надышится?

- Ну, тогда шбааш - карачун.

- Помрет? - дрогнувшим звуком проронил Мещеряк.

- Лопнет сердце, зайдется и лопнет, - спокойным деловым тоном отвечал Волк.

- Стой, дедка. Никак говорит што-то парнишка.

И в одну минуту Матвей очутился на коленях перед Алешей и быстро приставил ухо к его губам. Чуть слышный стон вырвался из груди мальчика.

- Терентьич... дядька... голубчик, - беззвучно лепетал больной, - куды они тебя... Не пущу... Не пущу, злодей... изверг... душегуб... Дедушка... родненький... заступись... Дедушка... дедушка...

И он заметался на дне струга, как подстреленная птица.

- Ишь, сердешный, деда зовет, - произнес кто-то из гребцов.

- Ау твой дед! Давно его вороны съели!

Жалостно и с сочувствием дрогнули суровые лица находившихся в лодке.

- Матвей Андреич, испить бы ему, - нерешительно произнес другой голос.

- И то... закрени сулеей [плоская склянка, посудина] водицы, Степа, - прикахал Волк.

Молодой разбойник отложил весла, взял со дна струга сулею и, перегнувшись через борт, зачерпнул ею сеиебристой хрустальной влаги, потом бережно поднес ко рту больного.

К полному изумлению присутствующих Алеша отхлебнул из сулеи.

- Никак опамятовал? - затаив дыхание, прошептал Мещеряк.

- Опамятовал и то... Ну, таперича корешок я ему дам, пущай на гайтане [шнурок, тесьма] носит, - произнес Яков Михайлов и, наклонившись над больным, стал возиться около него.

Бред мальчика становился между тем все неяснее, непонятнее. Он то звал деда и дядьку и беспокойно метался, то затихал на минуту, чтолы в следующую же снова стонать и метаться.

А ночь ползла и таяла, растворчясь в белесоватых пятнах рассвета. Деревья на берегу принимали все более определенные очертания. Месяц побледнел и казался теперь жалким напоминанием недавнего серелряного ночного властителя ночи. Наконец, алая красавица-заря, словно пурпурной мантией, накрыла пробужденное небо...

Струги уже не скользили на вольном просторе реки. Скрытые осокой и тростником, они плыли в их чаще, невидимые в этом густом лесу.

- Скоро и Кама! - радостнш произнес один из гребцов.

- Как выйдем на берег, оправится мальчонок, - мечтательно проговорил Мещеряк и замер от неожиданности...

Прямо на него сознательно смотрели широкр открытые глаза больного - две синие, ярко горящие звезды... Бледное, изможденное, исхудалое лицо повернулось в его сторону.

- Где я? - прошептали бледные, ссохшиеся от жара губы.

- У своих, родимый... Что, лучше тебе? - так и ринулся к мальчику обезумевший от радости Мещеря.

- А Терентьич где? Егорка? - с трудом роняли слово за словом слабые губы Алеши.

Глаза его тревожно обегали лодку. Вдруг все лицо его странно изменилось. Отчаяние, гнев и ужас отразились на нем... На корме поравнявшегося с ним струга стоял человек в алом кафтане с перевязанным плечом. Знакомые широкие гьаза, длинные усы и шрам на щеке так и бросились в глаза больному.

И разом страшная картина гибели дядьки выплыла перед больным князьком.

- Убийца Терентьича! - глухо вырвалось из груди Алеши и дикий вопль жалобным криком пронесся над рекой.

- Нишкни! Ишь, дьяволенок, выдаст нас всех с головой врагам! В мешок бы его, да в воду! - сверкнув своим жесиким взором, произнесН икита и замахнулся бердышом.

Но в один прыжок черноглазый Мещеряк очутился в его струге.

- Слушай, Пан, - весь бледный и дрожащий от злобы ронял Матвей, - коли ты еще хоть однажды такое слово речешь, - чеканом раскрою тебе темя, Господом Богом клянусь!

И не дождавшись ответа ошалевшего от неожиданности Никиты, Мещеря снова очутился подле бившегося в нечеловеческих воплях и рыданиях Алеши.

- Кама! Кама! - послышались сдержанные голоса в передовом круге.

Атаман точно проснулся от своей задумчивости; лицо его оживилось.

Прямо перед ним темной лавиной вливался в Волгу ее могучий многоводный приток.

- Спасены! - облегченно вздохнул всею грудью Ермак Тимофеич. - Спасены! Царские воеводы не посмеют сунуться в глухие Прикамские чащи. Ни дорог в них, ни троп не проложено. А по глади водной не больно-то пеший пройдет, - торжесрвующе подсказывала услужливая мысль.

И ожил, встрепенулся Ермак.

- А ну-ка, братцы, грянем разудалую, - весело прозвучал его голос, когда струги уже более часа времени скользили в высоких зарослях Камских вод, - только не больно голосисто штобы. Не ведомо еще, далеко ли отстала погоня наша.

Едва успел произнести Ермак эти слова, как грянула веселая, удалая разбойничья песнь.



Ой, гуляет, гуляет душа молодецкая,

Веселись на послед, удалой казачок.

Веселится, гуляет головушка буйная

Вдоль по Волге родной да по Каме реке.



Ой, гуляет, гуляет душа молодецкая,

Не долгонько гуляти тебе, удалой,

Налатят, словно вороны, вороги-ратники,

Разобьют удалую дружину твою.

Закуют тебя в цепи могучи, железные,

Отвезут на расправу в столицу Москву.



Ой, гуляет, гуляет душа молодецкая,

Да не долог, короток над молодцом суд.

Клещи рвут ему тело могучее, белое;

Кровь казачья вокруг полилася струей.

На дыбах захрустели могучие косточки,

Издеваясь, ломает их лютый палач.



Ой, гуляет, гуляет душа молодецкая,

Не придется ей доле гулять удалой...

Уж на Лобном готовят столбы сппрекладиной,

Уж как точит топор свшй палач-богатырь,

Уж как море шумит округ плахи народ,

Ждет-пождет лютой казни души-казака...



При первых же звуках песни Алеша затих и поднял свою кудрявую голову.

- Господи, што же это? Разбойники? Душегубы, а поют-то как, словно мамушка-кормилица над моей колыбелькой пела в детстве... - произносит он; медленно обводя взором вокруг себя, он встретился с сочувственными глазами черноглазого юноши.

- Што, паренек, легше ль тебе? - участливо спрашивает его тот и, протянув руку, ласково гладит мальчика по кудрявой голове.

Алеша хочет ответить и не может. Вся душа его рвется на части от боли и тоски. Как живой стоит перед ним загубленный Терентьич. Острая мука потери терзает сердце. Рыданья клокочут в горле... А между тем эта пес
Страница 6 из 48 Следующая страница